Страница 93 из 93
Он бесконечное количество раз просил прощения. В каждом письме, в каждом сообщении — снова и снова, будто боялся, что я забыла его извинения за ночь. Я читала эти строки и почти слышала его голос, полный раскаяния. А потом неизбежно следовал вопрос: «Как он с тобой? Не обижает тебя?» И я уставала повторять, что всё в порядке, что я в надёжных руках, что мне хорошо. Кажется, он до конца не верил. Или просто хотел убедиться, что его прежние грехи не бросили тень на моё настоящее.
Со временем мы наладили общение. Осторожное, но тёплое. Как старый плед. И каждый год, без единого пропуска, на день рождения Майи курьер приносил огромную коробку. А в ней — плюшевый медведь. Не просто большой, а огромный, почти в человеческий рост, с мягкой шерстью и глупой улыбкой на морде.
Первый медведь, которого принесли на годик, был ростом с меня. Виктор тогда хмыкнул, покачал головой, но ничего не сказал — только помог распаковать и посадил игрушку в углу детской. На второй год прибыл второй, белый, с бантом. На третий — коричневый, с блестящими глазами. Медведи заполонили комнату дочери. Малышка из обожалк. Они сидели на стульях, на полу, на подоконнике, и казалось, что детская превратилась в плюшевое царство.
Майя каждый год с нетерпением ждала свой праздник. Не из-за торта, не из-за свечек — хотя и это, конечно, тоже. Она ждала нового медведя. Спрашивала за неделю: «Мама, а когда придёт посылка от дяди Максима?» И когда в дверь звонил курьер, она мчалась босиком по каменному полу, хлопала в ладоши и тянула Виктора за руку: «Папа, папа, открывай скорее!»
Виктор открывал. С невозмутимым лицом доставал очередного плюшевого гиганта, осматривал, будто проверял на прочность, и молча передавал дочери. Я видела, как он чуть поджимал губы — не от ревности, нет, а от того, что кто-то ещё, далеко, за границей, тоже имеет власть над сердцем его принцессы. Но он терпел. Терпел ради меня. Ради неё.
А я смотрела на этот плюшевый зоопарк и думала: вот так странно устроена жизнь. Человек, который когда-то причинил боль, теперь каждый год присылает нашим детям неуклюжих мохнатых вестников своей любви и раскаяния. В этом было что-то горькое и светлое одновременно.
В тот день, мы уложили Майю пораньше. Я вышла из детской, прикрыла дверь, и почти сразу ощутила его руки на своей талии. Он прижал меня спиной к своей груди, наклонился к самому уху. Дыхание горячее, щекочет шею.
— Устала? — спросил тихо.
— Немного.
Он развернул меня к себе лицом. В полумраке коридора его глаза блестел и. Он смотрел на меня долго, изучающе, будто взвешивал что-то в голове. Я уже знала этот взгляд. Так бывало всегда, когда он собирался сказать что-то важное. Что-то, что он уже решил.
— Аня, — его голос стал ниже, в груди вибрировало. — Хочу сына.
Он произнёс это без тени сомнения. Не «давай подумаем», не «может быть». Просто факт, брошенный в тишину между нами. Я почувствовала, как его пальцы сильнее сжали мою талию — не больно, но властно, по-хозяйски.
И я знала: он не спрашивал. Он ставил перед фактом, как делал всегда и во всём. Пять лет назад меня бы это задело. Пять лет назад я бы начала спорить, искать доводы, пытаться отстоять своё право на паузу. Но теперь… теперь я научилась понимать его без лишних слов.
Я положила ладони ему на грудь, чувствуя, как под тканью футболки бьётся сердце — ровно, мощно, уверенно.
— Хорошо, — сказала я тихо.
Он не стал терять ни секунды. Подхватил меня на руки — легко, будто я ничего не весила, — и понёс в нашу спальню. Опустил на постель, навис надо мной в темноте, и я видела только блеск его глаз и очертания плеч. Он не торопился. Провёл ладонью по моей щеке, по шее, по ключице — медленно, изучающе, будто в первый раз. Я выгнулась навстречу, но он прижал меня обратно одним движением. Не давал спешить.
Одежда исчезла быстро, с тихим шорохом, и мы остались только кожа к коже. Он целовал меня везде — плечи, грудь, живот, — и каждый поцелуй был как обещание. Обещание, что я его. Что я всегда была его. Руки сжимали мои бёдра, приподнимали, направляли, а я только дышала чаще и сбивчивей, хваталась за его спину, чувствуя, как перекатываются мышцы под горячей кожей. Он вошёл в меня резко, глубоко, и я вскрикнула, но он тут же накрыл мой рот ладонью — не грубо, а так, как всегда: — Тише, милая.
Я засмеялась сквозь стон, а он продолжал двигаться — мощно, размеренно, заполняя меня всю без остатка. В такие моменты мира не существовало. Только мы, только это жаркое дыхание на двоих, только скрип кровати и его низкий шёпот.
Я не знаю, сколько это длилось. Время в его руках всегда текло иначе. Но когда всё закончилось и мы замерли, сплетённые в темноте, — мокрая кожа, сбитое дыхание, его ладонь на моём животе, — я поняла кое-что важное. Поняла, что больше давно не держу на него зла. За всё, что было между нами сложного и тёмного, за его властность и стальной характер.
Я давно его простила.
Я давно его полюбила.
КОНЕЦ