Ты будешь гореть в аду

Эпилог

Анна

Мы поселились в Черногории. Помню наш первый вечер в новом доме: каменные стены, увитые плющом, запах старого дерева и нагретой за день черепицы. Мы стояли босиком на прохладном полу террасы, и ветер шевелил ветки старой сливы, что росла прямо у ограды. Я вдохнула этот воздух — горьковатый, горный, с примесью нагретой хвои — и поняла: вот оно, наше место. Место, где наша жизнь начнется заново.

Шло время, и чем тяжелее я становилась, тем беспомощнее себя ощущала. На последних неделях я уже не могла сама наклониться, шнурки стали моим личным врагом, а про обувь я вообще молчу. Но Виктор просто однажды утром, пока я сидела на краю постели, молча опустился на колени. Я видела только его макушку, чувствовала, как теплые пальцы осторожно берут мою отекшую ступню, расправляют носочек и аккуратно, миллиметр за миллиметром, натягивают мягкую ткань. Никогда не забуду это зрелище: огромный, сильный мужчина, так сосредоточенно и нежно надевает на меня крошечные трикотажные носки. Он делал это каждое утро, молча, без просьб, просто потому что знал — сама я уже не справлюсь. И честное слово, я бы пропала без него.

Роды начались внезапно, ночью. В маленькой черногорской больнице было тихо и по-домашнему пахло хлоркой и кофе, который пили медсестры. И все пошло не по плану. Схватки накрывали с головой, я кричала, впивалась ногтями в его ладонь, а он стоял рядом — белый, как эти стены. Я видела, как он смотрит на меня и на врачей. С каждой моей болью его челюсти сжимались все сильнее, на скулах заходили желваки. Ему было хреново, невыносимо хреново от того, что он — человек, который привык все контролировать — сейчас не может сделать ровным счетом ничего. Я читала это в его глазах: дикую, животную злость на собственную беспомощность. Когда врач в очередной раз сказал «тужьтесь», мне показалось, что он задушит его. Виктор смотрел на врачей так, будто это они причиняют мне боль, и я правда испугалась, что он что-нибудь сделает. Его трясло от напряжения, и он держал мою руку так, словно пытался забрать всю боль себе.

А потом раздался крик. Не мой — ее. Звонкий, требовательный, самый прекрасный звук на свете. Повисла секундная тишина, а затем наш закутанный в одеяло комочек положили мне на грудь. Перевели дух, засуетились. Он наклонился к нам, такой растерянный и опустошенный. Я кивнула акушерке: дайте ему. Она осторожно переложила нашу девочку в его огромные ладони. Одна слеза скатилась по щеке, он даже не попытался ее убрать. А потом я увидела его улыбку. Такой широкой, такой обнаженной, по-настоящему счастливой улыбки я не видела у него никогда в жизни. Все его лицо светилось этим диким, невероятным счастьем, смешанным с пережитым ужасом.

С того дня он стал заботиться обо мне еще трепетнее, если это вообще было возможно. Приносил чай с чабрецом, заваривал какие-то местные травы для купания, не давал поднимать ничего тяжелее нашего ребенка. А когда дочь засыпала на террасе, под сенью старой сливы, он сидел над ее колыбелью часами, и в его глазах все еще стояли те слезы. Слезы, в которых растворилась целая вселенная его любви.

Прошло пять лет. Удивительно, но в наших отношениях почти ничего не изменилось. Его натура то и дело показывала себя — та же сталь в голосе, когда дело касается важных решений, тот же тяжелый взгляд. А я… я так и осталась послушной женой строгого, но заботливого мужа. Знаете, раньше меня это тяготило, а теперь я ловлю себя на мысли, что мне это даже нравится. Есть в этом что-то правильное, надёжное. Как будто он держит стены нашего дома, а я создаю в них уют.

Мы, конечно, спорим иногда. Куда без этого двум упрямцам? Но Виктор неизбежно побеждает. Не потому что я сдаюсь — я пытаюсь приводить доводы, хмурю брови, даже голос повышаю. Просто он всегда был таким: если что-то решил — переубедить невозможно. Это как пытаться сдвинуть гору Ловчен голыми руками. Он просто смотрит на меня, спокойно и уверенно говорит: «Я всё решил», — и я понимаю, что битва проиграна. Я научилась принимать его характер. Не сломалась под него, нет, а именно приняла — как принимают непогоду за окном. В конце концов, делает он для нас действительно очень много, и всё, за что бы он ни брался, пропитано его суровой любовью.

Но вот кого переспорить не может даже он… так это Майю. О, наша Майя! Маленькая копия своего отца — те же каштановые волосы, что вьются у висков в летнюю жару, и его голубые, небесные глаза, которые смотрят на мир с таким же требовательным упрямством. Ей пять, но она уже неизбежно вьёт верёвки из своего любимого папочки. Это цирк. Там, где я получаю стальной взгляд и короткое «нет», Майя получает всё.

Вчера я наблюдала эту картину на нашей террасе. Она захотела покататься на шее у папы ровно в тот момент, когда Виктор чинил садовую калитку — руки в масле, сосредоточен, на лбу испарина. Она подошла, сложила руки перед собой (жест, один в один скопированный у него же, я чуть не рассмеялась) и заявила:

— Папа. Я хочу кататься.

Виктор поднял на неё глаза, и я увидела, как тает сталь. Буквально. Его взгляд потеплел, губы дрогнули в улыбке.

— Принцесса, дай мне пять минут. Только закончу, и…

— Ну папа, я хочу сейчас. — отрезала она его же тоном, не забыв поджать губки.

И вы знаете что? Виктор беспрекословно отложил инструменты, вытер руки о штаны и опустился на одно колено, подставляя свою широкую спину. Майя с победным визгом забралась на него, вцепилась в волосы, и они отправились в сад — огромный грозный мужчина и его маленькая принцесса на шее. Он исполнял её прихоти с таким серьёзным лицом, будто это важнейшая миссия в его жизни.

Я стояла на пороге, смотрела им вслед и улыбалась. Кто бы мог подумать, что такого человека, легко покорит это крошечное голубоглазое чудо. Его слабость, которую он даже не пытается скрывать. И глядя на них, я понимала: да, в нашем доме главный — Виктор. Но и над есть власть, которая сильнее его самого. И у этой власти каштановые кудряшки и ямочки на щечках.

Был в нашей жизни ещё один человек, который любил Майю на расстоянии. Максим. После освобождения он не мог покидать родину — условия были строгие, каждый шаг под контролем, — но писал. Сначала коротко, осторожно, будто пробуя воду кончиками пальцев.

Так мы начали общаться снова.