Страница 84 из 93
Глава 59
Виктор
Ещё через несколько дней, она начала улыбаться чаще.
Не сразу. Сначала был тот случай на рынке, когда торговка дурианом попыталась всучить нам самый вонючий плод, и Анна, зажимая нос, сказала: «Если ты это купишь, я перееду в другой домик». Я не купил. Она хмыкнула — коротко, но это уже было что-то. Потом она стала улыбаться чаще. Когда мы ели лапшу в уличной забегаловке под навесом из пальмовых листьев. Когда я не так объяснил таксисту, куда ехать, и он вёз нас кругами минут двадцать, а она сидела и смотрела в окно с таким видом, будто это лучшее приключение в её жизни.
И думал: вот. Вот так она должна была выглядеть всегда.
Но чем больше Аня оживала, тем больше проявлялась её самостоятельность. Сначала она просто выбирала, какие фрукты мы возьмём. Потом — какой дорогой пойдём к воде. Потом — в каком кафе будем обедать. Мелочи. Но не для неё, конкретно в этот момент. И я радовался. Правда радовался. Пока она не захотела большего.
— Я хочу пройтись, — сказала как-то утром. — Одна.
Я стоял у перил и смотрел на океан. Вода была спокойной, а внутри у меня — нет.
— Куда?
— Просто вдоль берега. Тут безопасно.
Безопасно. Она сказала это так просто, будто мы были не в чужой стране, где я не знаю языка, не знаю, кто живёт за соседним холмом и чем этот кто-то дышит. В моём городе я знал каждую камеру. Знал, на какой минуте она выходит из дома, какой дорогой идёт, в каком окне зажжётся свет. Я мог проследить её путь от подъезда до кофейни, не вставая с кресла. Здесь у меня не было ничего. Ни камер, ни связей, ни людей, которым можно позвонить и сказать: «Присмотри». Здесь были только деньги, а они, как выяснилось, не решают всего. Деньги не могли остановить случайного подонка на скуторе, или объяснить местному полицейскому, кто я такой и почему он должен слушать меня, а не того, кто говорит на его языке. Деньги не могли сделать этот берег моей территорией.
Я был здесь никем. Просто мужик с бумажником. И это сводило с ума.
— Ненадолго, — сказал я.
Она улыбнулась и ушла.
Я стоял и смотрел, как её фигура уменьшается вдоль кромки воды. Солнце палило, песок был белым и ярким, от него болели глаза. Я смотрел, пока она не превратилась в точку, а потом и точка исчезла. И началось.
Сколько ей нужно, чтобы дойти до конца берега? Минут пятнадцать. Ещё пятнадцать — обратно. Итого полчаса. Если через сорок минут её не будет, я пойду. Я уговаривал себя: ничего не случится, это просто прогулка, она взрослый человек, она имеет право. Но где-то внутри уже включился таймер, и я ничего не мог с этим сделать. Пальцы сжимались в кулак, разжимались, снова сжимались. Я смотрел на воду и не видел её. Я видел только дорожку, по которой она должна прийти.
Она вернулась через тридцать две минуты. Раскрасневшаяся, довольная.
— Там дальше такой красивый залив, ты не представляешь! Вода бирюзовая, как в рекламе. Надо будет вместе сходить.
— Сходим, — сказал я.
Она не заметила. Ни моего напряжения, ни того, как я сжимал перила, пока она шла. И это было хорошо. Это значило, что я справился.
Но с каждым разом становилось труднее.
Через день она захотела съездить на рынок одна. Не на тот, что рядом, а в большой, городской, куда нужно было брать такси. Я открыл рот, чтобы сказать «нет», и закрыл. Потому что не имел права. Потому что обещал себе. Потому что она смотрела на меня — и в её глазах был вопрос: «Ты отпустишь?»
Я отпустил. Она уехала на жёлтом тук-туке, помахав мне рукой, как ребёнок. А я остался. Сидел на веранде и смотрел на дорогу. Таймер в голове тикал. Я не знал, сколько времени занимает дорога до города. Не знал, сколько времени она проведёт на рынке. Не знал, когда ждать. И эта неизвестность была хуже всего. В моём мире всё было просчитано. В этом мире я не мог просчитать ничего.
Прошёл час. Я держался. Прошло два. Я начал мерить шагами комнату. Прошло два с половиной. Я уже представлял, как звоню в местную полицию, как объясняю им на пальцах, кого искать, как… Тук-тук остановился у дома. Она вышла — с пакетом фруктов, с какой-то дурацкой статуэткой в руке, счастливая и уставшая.
— Там такой рынок, ты бы видел! Ткани, специи, всё такое яркое. Я купила нам одинаковые браслеты. Вот, держи.
Она надела мне на запястье плетёную нитку с деревянной бусиной. Я смотрел на неё и не знал, что сказать. Злость, которая кипела внутри последние полчаса, схлынула разом, оставив после себя только усталость.
— Спасибо, — сказал я.
Она улыбнулась и пошла в дом. А я остался на веранде, вертя браслет на запястье. Я думал о том, что ей стало лучше. Что я справляюсь с работой, которую провожу внутри себя ради неё. Это правильно. И это невыносимо.
Я хочу её. Без преувеличений. Я хочу её так, что это превращается в физическую боль. В челюсти. В паху. В кончиках пальцев, которые помнят её кожу, хотя я не прикасался к ней уже несколько недель. Я просыпаюсь ночью от того, что она рядом — тёплая, сонная, в тонкой ткани, которая ничего не скрывает, — и у меня темнеет в глазах. Я смотрю, как она дышит. Как её грудь поднимается и опускается. Как её губы чуть приоткрыты. И я представляю, что мог бы сделать с ними. Прямо сейчас.
Я на грани. И чувствую как она истончается с каждым днём. С каждым разом, когда она проходит мимо. С каждым разом, когда она смеётся, и её шея открывается мне — беззащитная, тонкая, с голубой жилкой, которую я мог бы целовать часами. Я не знаю, сколько ещё выдержу. Я не знаю, что случится, когда моё терпение кончится. Я знаю только, что хочу её. Что это желание не уходит. Что оно сильнее меня. И что однажды — может быть, завтра, может быть, через час — я перестану сдерживаться. И тогда она узнает, что я никуда не делся. Что зверь всё ещё здесь. Что я всё ещё тот, кем был. Просто я держал его на цепи. Но цепь не вечна.
И узел внутри затягивается всё туже. Я чувствую его — горячий, пульсирующий где-то под рёбрами.