Страница 83 из 93
Глава 58
Виктор
Что для меня есть любовь?
Я пытался ответить себе на этот вопрос. Океан была спокойный — не то что море, озеро или лиман, я так и не разобрался. Птица летела низко над водой, почти касаясь крылом отражения. Красиво. Я отметил это автоматически, как отметил бы расположение сил на карте перед операцией. Красиво — не значит важно. Важно — то, что внутри. А внутри была каша.
Любовь.
Отец говорил: 'Любовь — это ответственность — контроль.
Мать говорила: «Любовь — это когда ты готов убить за своего человека».
Я вырос на этих формулах. Я впитал их, как впитывают запах табака — не замечая. Любовь — это контроль. Любовь — это готовность убить. Любовь — это когда ты отвечаешь за человека головой, даже если этот человек не просил тебя отвечать.
Я так и жил. Я так и любил.
Анну я выбрал, как выбирают цель. Увидел, оценил, принял решение. Она была прекрасна и беззащитна. Она была одна в мире, который её не ценил. Я мог бы пройти мимо. Мог бы оставить её родителям. Мог бы оставить её будущему мужу.
Но я взял.
Это была любовь? Тогда я был уверен. Теперь — не знаю.
Я смотрю на неё сейчас. Она спит в гамаке на веранде, прикрыв лицо соломенной шляпой — той самой, дурацкой, с розовой лентой. Одна рука свесилась вниз, пальцы почти касаются пола. Волосы растрепались. Она дышит ровно, глубоко, как дышат люди, которым ничего не угрожает. И я думаю: это я сделал. Я сделал так, что она спит спокойно. Я сделал так, что она ест с аппетитом, сама берёт меня за руку.
Но я же и сделал так, что она плакала, вздрагивала от каждого моего шага, смотрела на меня с ужасом, с ненавистью, с мольбой. Я сделал так, что её первая ночь со мной была насилием.
И вот теперь она спит, а я сижу рядом и думаю: можно ли любить того, кто тебя украл? Можно ли быть благодарным тому, кто лишил тебя свободы? Можно ли считать домом клетку, если в ней тепло и безопасно?
Она, кажется, может.
А я? Могу ли я принять её любовь — или то, что на неё похоже, — не разъедая себя изнутри?
Вот в чём вопрос. Не «любит ли она меня». Не «простила ли она». А «имею ли я право быть любимым после того, что сделал».
Я встаю. Подхожу к перилам. Вода всё та же — спокойная, равнодушная. Ей плевать на мои метания. Она просто есть. Как Анна. Как ребёнок, который растёт у неё внутри. Они просто есть. А я — я тот, кто должен решить, что с этим делать.
В последние дни она стала мягче. Она тянется ко мне сама. Не часто, не демонстративно, но я замечаю каждое такое движение. Я запоминаю эти моменты, как другие запоминают фотографии. Прокручиваю их в голове по вечерам, когда не могу уснуть. Я думаю: вот оно. Вот то, ради чего я готов был сдохнуть. И вот то, чего я не заслужил.
Потому что я не забыл, с чего мы начали. Я помню всё. Помню, как она смотрела на меня в тот первый день в подвале — загнанный зверёк, готовый вцепиться в горло. Помню, как она кричала, когда я входил в неё в первый раз. Помню её слёзы на чёрном шёлке. Я помню её побег — босиком по мёрзлой земле, в моей куртке, с моим именем на губах. Я помню, как она сказала мне: «Ты такой же, как они». Я помню всё. Я ничего не забыл.
А она? Она, кажется, начала забывать. Или не забывать — а переставать помнить каждую секунду. Она больше не смотрит на меня с оглядкой. Она больше не замирает, когда я подхожу сзади. Она больше не считает дни до побега. Может быть, она вообще перестала считать дни.
И вот что меня пугает. Не то, что она может уйти. А то, что она остаётся. Не из страха. Не из привычки. По-настоящему.
Я не знаю, что с этим делать.
Раньше всё было просто. Есть цель — достичь. Есть проблема — решить. Есть угроза — устранить. Есть женщина, которую я хочу, — взять. Я так и сделал. Я взял её. Я решил проблему её безопасности. Я устранил угрозы. Я достиг цели. Она моя. Она носит моё имя и моего ребёнка. Всё, чего я хотел, у меня есть.
Так почему мне так хреново?
Потому что цель оказалась человеком, а проблема, которую я решил, была её жизнью. Потому что угроза, которую я устранил, была её свободой. Потому что «взять» — это не то же самое, что «получить». Взять можно тело. Получить можно только душу. А душу не берут — её отдают.
Она отдала. Кажется. Я не уверен до конца. Но то, что я вижу в её глазах последние дни, — это не страх. Не ненависть. Не апатия. Что-то другое.
И это «другое» жжёт меня сильнее, чем любая ненависть.
Потому что ненависть я заслужил. А это — нет.
Я сжимаю перила. Дерево тёплое от дневного солнца. Где-то в джунглях кричит птица — резко, гортанно, как сигнал тревоги. Я думаю: может, это и есть любовь? Не контроль, не готовность убить, не ответственность до гроба. А вот это: сидеть на веранде, смотреть, как она спит, и бояться разбудить. Знать, что ты не заслужил её тепла, — но принимать его, потому что она решила дать. Не требовать. Не брать. Просто быть рядом и надеяться, что этого достаточно.
Я не умею надеяться. Я умею планировать. Но сейчас у меня нет плана. Есть только она, и ребёнок, и это странное чувство, которое я не могу назвать.
Аня шевелится во сне. Шляпа сползает с лица. Я подхожу и поправляю её — медленно, осторожно, стараясь не коснуться кожи. Она вздыхает и затихает.
Я смотрю на неё. На её пальцы, губы, которые кричали на меня и шептали моё имя. На её живот, где растёт мой ребёнок. И я думаю: вот оно. Вот что такое любовь. Не когда ты готов убить. Не когда ты контролируешь. А когда ты готов отпустить — и она остаётся.
Я не отпустил. Я не готов. Но она осталась. И это больше, чем я заслуживаю. Но тяжесть и что-то ещё… грызут меня, раздирая кости.
— Виктор?
Она проснулась. Смотрит на меня из-под шляпы, щурясь.
— Ты чего стоишь?
— Смотрю на воду.
— Врёшь. Ты на меня смотрел.
— И на воду тоже.
Она садится, потягивается. Шляпа падает на пол.
— Который час?
— Не знаю. Солнце ещё высоко.
Она встаёт, подходит ко мне. Кладёт руку на плечо — легко, мимолётно.
— Пойдём есть. Я голодная.
Я киваю. Она идёт в дом, а я остаюсь на веранде ещё на минуту. Смотрю на воду. Думаю о том, что любовь — это, наверное, когда ты голодная, а зовёшь меня. Не потому что я нужен. Просто потому что хочешь, чтобы я был рядом.
Я иду за ней. В дом. К ней.
И где-то там, на краю сознания, бьётся мысль: я держусь. Я держусь. Но что-то внутри меня всё ещё сжимается в тугой узел.
Что-то, чему нет названия. Что-то, что ждёт своего часа.