Ты будешь гореть в аду

Глава 50

Дни потекли, как вода сквозь пальцы — медленно, но неостановимо. Я просыпалась, ела, работала — и всё это механически, словно кто-то другой управлял моим телом, а я сама сидела где-то глубоко внутри, в тёмной комнате без окон, и молча смотрела.

Виктор был рядом — всегда рядом, — но даже он стал осторожнее. Его присутствие, раньше заполнявшее всё пространство, теперь напоминало тень у стены: не давило, но и не исчезало.

Я не рассказала ему.

Каждый день давала себе слово: сегодня. Но проходил вечер, мы сидели в его кабинете или в гостинной, он работал, я грела ладони о кружку с чаем — кофе теперь пах слишком резко, от одного запаха к горлу подступала тошнота, — и слова застревали где-то на полпути, как птицы, которые разбиваются о стекло. Я открывала рот — и закрывала. Он поднимал глаза — я отводила свои. И так проходили ещё одни сутки.

Пустота внутри меня росла. Густая. Вязкая. Она заполняла лёгкие, как холодный туман, и каждое утро мне требовалось всё больше усилий, чтобы просто встать с постели. Иногда я ловила себя на том, что сижу и смотрю в одну точку — на стену, на чашку, на свои руки, — и не могу вспомнить, сколько прошло времени.

Я замечала странности в своём теле — и гнала эти мысли прочь. Грудь наливалась тяжестью, и каждое прикосновение ткани казалось слишком грубым. Запахи стали острее: я чувствовала, чем пахнет дождь за окном, чем пахнет кожа Виктора, когда он проходил мимо, чем пахнут старые книги в его кабинете — запахи, которые раньше скользили мимо, теперь врывались в меня и требовали внимания. Я уставала. Не так, как устают после долгого дня, — а так, словно кто-то выпил из меня всю кровь и заменил её чем-то густым и медленным.

Но сильнее всего была пустота. Она сидела во мне, как беззвучный крик, как замершая нота, которую никто не решался взять.

Виктор чувствовал. Он не спрашивал — видимо помнил, чем закончился последний разговор, — но я видела его взгляды. Долгие. Тяжёлые. Он смотрел на меня, когда думал, что я не замечаю, и в его глазах стояла тревога. Не та, что бывает перед боем, — а та, что бывает у человека, который держит в руках что-то хрупкое.

Но Виктор не был бы собой, если бы не попытался.

Утро. Я стояла у кухонной стойки, просто глядя в окно, и даже не заметила, как он подошёл. Его ладонь легла мне на плечо — тёплая, знакомая, — и я вздрогнула.

— Аня, — сказал он тихо. — Что с тобой?

Я не ответила.

— Ты почти не ешь. — Его голос был ровным, но я слышала, как под этим слоем что-то дрожит. — Я не давлю. Но хочу знать.

— Знать что? — мой голос прозвучал глухо.

— Как тебе помочь.

Я повернулась. Он стоял слишком близко — его грудь почти касалась моей, — и я сделала шаг назад, упираясь поясницей в край столешницы.

— Ты не можешь помочь, — сказала я.

— Почему?

— Потому что я сама не знаю, что со мной.

Это была ложь. Я знала. Но сказать ему — значило сделать это реальным. А я ещё не была готова к реальности.

Он смотрел на меня долго. Потом убрал руку с моего плеча. Не резко — медленно, словно давая мне время передумать.

— Я подожду, — выдохнул он. — Когда будешь готова — скажи.

И вышел.

Ночью я лежала без сна. Виктор дышал рядом — ровно, глубоко. Его рука была на одеяле, в нескольких сантиметрах от моей. Больше он не прикасался ко мне.

Виктор

Я знал, что с ней что-то не так.

Она уставала. Могла уснуть на диване в восемь вечера, свернувшись калачиком, как ребёнок. Я накрывал её пледом и сидел рядом, глядя на бледное лицо.

И ещё — запахи. Когда Стрельцов принёс на себе обычный запах бутерброда с копчёной колбасой, она накрыла руками лицо и говорила с ним будто через силу сдерживала рвотный позыв. Стрельцов ничего не заметил. Я заметил.

Её состояние было очевидно, и только слепой мог пропустить подобные изменения в организме женщины, с которой спал.

Но я не спрашивал. Не хотел давить.

А потом нашёл тест. В мусорном ведре в ванной — завёрнутый в салфетку, спрятанный, но не слишком тщательно. Две полоски.

Я смотрел на них, и в груди поднималось что-то, чему я не сразу нашёл название. Радость. Чистая, простая, почти детская радость. У нас будет ребёнок. У Ани — моей Ани — будет ребёнок. Мой. Наш. Я представил, как она идёт по дому с круглым животом, как я придерживаю её за локоть, как она улыбается мне — не через силу, не из вежливости, а по-настоящему. Представил маленькие пальцы, сжимающие мой. Представил колыбель в углу спальни. Представил, как она скажет «это девочка» или «это мальчик» — и как впервые за долгое время заплачет не от боли, а от счастья. Я хотел этого. Давно. С того самого дня, как понял, что она — навсегда.

Но вместе с радостью пришло другое.

Она знала. Знала и молчала. Не потому что боялась меня — нет, она давно перестала бояться. А потому что не была готова. Потому что беременность — это не подарок, который я когда-то потребовал. Это новая жизнь, которая снова решит за неё, как и всё в её судьбе. Я дал ей так мало выбора — а теперь и это.

Что-то укололо…

Вина.

Она пришла не сразу — сначала была радость, а потом тихо, как вода под дверью, подступила она. Я хотел этого ребёнка. Но она ещё не сказала «да».

Я провёл ладонью по лицу. Убрал тест обратно в ведро — пусть лежит, пока Аня сама не решит заговорить. И пошёл в гостиную. Она сидела на диване, подобрав ноги. Я сел рядом. Взял её руку. Она не отняла.

Мы молчали. И я думал: я сделаю всё, чтобы она захотела этого ребёнка. И если ей нужно время — я дам ей время. Если ей нужна поддержка — я буду рядом. Если ей нужно, чтобы я просто молчал, — я буду молчать. Потому что она заслужила право решать. А я — только право ждать.