Ты будешь гореть в аду

Глава 30

Декабрь пролетел быстро — быстрее, чем я ожидала. Дни в Управлении слились в череду сводок, звонков и поручений, и я не заметила, как перестала считать их. Раньше я вела мысленный календарь, отмечая каждую неделю как маленькую победу — ещё семь дней выжила, ещё семь дней не сломалась. Теперь я просто жила.

Утро начиналось одинаково: душ, иногда секс, кофе, пальто, внедорожник. Виктор всегда подавал мне руку у машины, всегда открывал дверь, всегда клал ладонь на бедро, когда мы выезжали за ворота. Это стало ритуалом, и я привыкла к нему так же, как к холоду, обжигающему щёки на пути от крыльца до машины.

В Управлении меня уже знали. Не все, но многие. Охранник на КПП, который в первый день вытянулся перед полковником, теперь кивал и мне — коротко, уважительно, без прежнего любопытства. Пара оперативников в курилке больше не замолкали, когда я проходила мимо, — просто провожали взглядами и возвращались к разговору. Я стала частью фона. Не чужой. Но и не своей.

Ирина не оставляла попыток укусить меня. Но делала это тонко — так, чтобы я не могла предъявить ей ничего конкретного. То «забудет» вложить важную сводку в папку, и мне приходилось идти к ней в приёмную, тратить время, просить. То пришлёт документы с формулировкой, которую можно трактовать двояко — и попробуй разбери, где тут ошибка секретаря, а где сознательная подстава. Я училась перепроверять всё, что проходило через её руки, и это сделало меня ещё более внимательной.

Один раз она попыталась зайти к Виктору через мою голову — просто скользнула мимо с какой-то папкой, бросив на ходу: «Это срочно, я сама». Я остановила её в двух шагах от его двери.

— Ирина, я передам.

Она обернулась с фальшивой улыбкой на лице.

— Анна Сергеевна, это вопрос, который я всегда решала напрямую.

— Теперь нет.

Мы смотрели друг на друга секунд десять. Она сдалась первой — положила папку на мой стол, резко развернулась и вышла.

Первое время, я задавалась вопросом — «Почему я не пускаю её?» Но ответ пришел сам собой. Он не похищал её, значит она ему не нужна.

Стрельцов же, стал почти дружелюбным. Его ведомости и отчёты всегда были в порядке, и он явно оценил, что я не жалуюсь Виктору на его мелкие промахи. Однажды он принёс мне круассан из буфета — просто так, без повода, — и я поняла: Он выбрал сторону. Теперь у меня есть союзник.

Шаталов появлялся в поле зрения редко, но метко. Он всегда кивал мне при встрече, всегда с той же ленивой, чуть насмешливой улыбкой, но в разговоры не вступал. Я чувствовала, что он наблюдает. Ждёт. Это было похоже на кота, который делает вид, что ему безразличен аквариум с рыбкой, — но из комнаты не уходит. Я могла бы сказать ему про то, что Виктор похитил меня… Но доказательств не было. Да и хотела ли я говорить? Не знаю…

Дома жизнь текла своим чередом — странная смесь уюта и зависимости.

Я заказывала вещи для дома — посуду, какие-то мелочи, обратную химию для уборки и одежды. Его дом был достаточно большим и красивым, но не видевшим женских рук. Так что, я продолжала постепенно наполнять холостяцкую берлогу в уютом. Он не вмешивался. Однажды вечером я поймала его взгляд — он стоял в дверях гостиной и смотрел на новые домашние тапочки, которые я купила вместо старых. Ему с медведем, себе с гайками.

— Нравится? — спросила я.

— Главное, что тебе нравится, — ответил он, и в его голосе мне послышалось что-то странное. Не радость. Скорее, тихое, голодное удовлетворение. Как будто каждая моя покупка была ещё одним гвоздём, которым я сама заколачивала свою клетку.

Вечерами мы ужинали вместе. Он рассказывал о работе — скупо, без имён и деталей, но я научилась читать между строк. Если он был напряжён, значит, шла какая-то операция. Если расслаблен — день прошёл спокойно. Иногда я спрашивала его о шрамах, и он отвечал — коротко, без пафоса, как о чём-то будничном. Осколок в Карачае. Нож в Архангельске. Пуля навылет в две тысячи третьем. Я слушала и понимала: этот человек пережил столько, что моя ненависть для него — не угроза, а так, рябь на воде.

А по ночам он был всё тем же. Беспощадным. Жадным. Ненасытным. Я не боролась — но и не таяла. Я принимала его с расчётливой страстью, которая стала моим оружием. Он думал, что владеет мной. Я позволяла ему так думать.

Иногда, когда он засыпал, я лежала без сна и думала о том, что со мной происходит. Я больше не была жертвой. Но я ещё не была собой. Я была чем-то промежуточным — существом, которое рождается в темноте между «до» и «после».

В один из таких вечеров я сидела в гостиной с чашкой чая — он стал моим фирменным ритуалом, — и вдруг подумала: скоро Новый год. В моей прошлой жизни — ещё до Бодрова, — я всегда встречала его одна, хоть в квартире было ещё три человека. А в этот раз… В этот раз будет он. И этот дом.

Я не знала, грустить мне или радоваться. Поэтому просто сделала глоток чая и открыла ноутбук — искать украшения. Если я здесь заперта, пусть хотя бы будет красиво.

Через пару дней курьер привёз три коробки. Я раскрыла их, — гирлянды, шары, мишура, — и села на пол, перебирая хрупкие игрушки. Виктор вошёл неслышно, как всегда, и замер в дверях.

— Ты собираешься это всё вешать? — спросил он.

— Да. А ты поможешь.

Он усмехнулся — коротко, сухо, — но через полчаса стоял на стремянке и крепил гирлянду под потолком, пока я командовала снизу: «Левее. Ещё левее. Теперь нормально». Потом украсили ёлку. Это было странно. Почти по-семейному. И на секунду я позволила себе забыть, с чего всё началось.

Потом он спустился, отряхнул руки и посмотрел на меня.

— Что ты хочешь на Новый год?

Я замерла. Хотела сказать «свободу» — но это слово застряло в горле.

— Не знаю. А что ты можешь дать?

— Всё, — ответил он просто. — Кроме одного.

Я кивнула. Мы оба поняли.

Ночью он был особенно неистов — как будто этот разговор что-то вскрыл в нём. Он брал меня жёстко, на грани боли. А я обхватывала его плечи, и отвечала с той же яростью, и ненавидела себя за то, что мне это нравится. Не он. А эта ярость. Эта сила. Эта тёмная, запретная искра, которая вспыхивала между нами каждую ночь и не желала гаснуть…