Ты будешь гореть в аду

Глава 29

День прошел хорошо. Дорога домой в молчании, но оно было другим — не то напряжённое, когда каждый взгляд друг на друга казался шагом по минному полю. Теперь в нём сквозило что-то похожее на усталое, почти уютное перемирие. Виктор вёл машину одной рукой, вторая, лежала на моём колене — тяжёлая, тёплая, собственническая. Я смотрела в окно на мелькающие огни и чувствовала, как напряжение дня мягко отпускает мышцы.

В доме было тепло. Пахло деревом и едва уловимо — нами. Я сбросила пальто, туфли, прошла в гостиную босиком, ступая по нагретому полу, и остановилась у окна. За стеклом валил густой декабрьский снег.

Виктор подошёл сзади. Я узнала его приближение по запаху — тяжёлому, мужскому, с металлической ноткой оружейной стали, — и по тому, как менялось само давление воздуха. Его ладони легли мне на плечи, большие пальцы мягко надавили на забитые за день мышцы.

— Устала? — спросил он.

— Есть немного. Но это приятная усталость.

— Ты хорошо справилась, — его голос был низким, но без привычной командирской сухости. — Даже лучше, чем я ожидал.

— Ты сомневался во мне?

— Нет. Но я не знал, как ты выдержишь людей. После всего.

Я развернулась в его руках. Он смотрел на меня сверху вниз — и в этом взгляде уже не было утреннего холодного прищура. Вместо него — тёмный, тяжёлый жар. Знакомый. Опасный.

— Мне понравилось, — сказала я, глядя ему прямо в глаза. — Работа. Кабинет. Чувствовать себя полезной. Не просто…

— Не просто моей женой? — договорил он.

— Не просто твоей, — выдохнула я, и это прозвучало жёстче, чем я хотела.

Он не отвёл взгляда. Зрачки расширились — едва заметно, но я уловила. Его пальцы сомкнулись на моём подбородке, заставляя запрокинуть голову.

— Ты дерзкая сегодня, — проговорил он низко, и в его голосе зазвучала вибрирующая нота, которая всегда предвещала бурю. — Хочу тебя.

Виктор поцеловал меня — голодно, требовательно. Его язык ворвался в мой рот, и я ответила с той же яростью, с тем же вызовом, который копила весь день. Мои пальцы вцепились в его плечи, сжали жёсткую ткань форменной рубашки, чувствуя под ней литые мышцы.

Он издал низкий, утробный звук и, не разрывая поцелуя, подхватил меня. Я обхватила его бёдра ногами, пока он нёс меня к лестнице. Его ладони впивались в ягодицы, сжимали до лёгкой боли, и от каждого такого сжатия по телу пробегала дрожь — не болезненная, но острая, как разряд тока.

В спальне он бросил меня на постель. Я откинулась на покрывале, глядя, как он нависает надо мной — огромный, разгорячённый, с бешено бьющимися зрачками.

Он не стал раздевать меня медленно. Взялся за ворот платья, рванул в стороны — пуговицы с треском брызнули в разные стороны.

— Виктор!

— Молчи. Я куплю тебе новое.

Его рот накрыл мою грудь. Он не целовал — он брал. Губы, зубы, язык метили мою кожу, оставляя влажные горячие следы. Я выгнулась навстречу, запустила пальцы в его волосы — не отталкивая, но и не притягивая, просто держась за него, как за единственную точку опоры.

А потом я потянулась к его рубашке. Сама. Пуговицы не слушались, он помог — быстро, нетерпеливо, — и вот уже мои ладони скользят по его обнажённой груди. Горячая кожа. Жёсткие шрамы под подушечками пальцев. Я коснулась каждого из них — тех, что изучила за прошлые ночи, — и почувствовала, как он вздрагивает от этих прикосновений. Не от холода. От того, что это я. Сама.

Он стащил с меня остатки белья одним движением, потом разделался со своим ремнём. Я смотрела, не отводя взгляда, и внутри всё звенело от напряжения. Не страх. Не унижение. Вызов.

— Перевернись, — приказал он.

Я медлила ровно секунду. Ровно столько, чтобы он увидел: я подчиняюсь не потому, что сломана. Потом перевернулась.

Его ладонь легла мне между лопаток, вдавливая в матрас. Другая — на бедро, задирая его вверх. Он вошёл резко, одним глубоким толчком, и я вскрикнула — от неожиданной, ошеломляющей заполненности.

Он двигался жёстко. Ритмично. Каждый толчок — утверждение права. Его пальцы впивались в мои бёдра, его дыхание обжигало затылок. Он наклонился ниже и прорычал в самое ухо:

— Весь день. В этом платье. Думаешь, я не видел, как они на тебя смотрели? — толчок. — Шаталов. Стрельцов. Даже этот щенок на КПП. — Ещё толчок, глубже.

Он перевернул меня на спину, и накрыл собой. Теперь я видела его лицо — искажённое страстью, с каплей пота на виске, с глазами, затопленными чернотой. Он смотрел на меня в упор, пока двигался, и в этом взгляде было всё: одержимость, гордость, тёмное торжество победителя и — где-то на самом дне — что-то похожее на мольбу.

— Скажи, — потребовал он хрипло. — Скажи, что ты моя.

Я закусила губу. Он ускорился — жёстче, глубже, вбивая меня в матрас.

— Скажи!

— Твоя! — выкрикнула я, и это слово вырвалось из меня, как пощёчина, как правда, которую я ещё не была готова принять до конца, но которая уже жила где-то под рёбрами.

И я взорвалась тысячами искр, впиваясь ногтями в руку, которой муж фиксировал меня.

Он кончил с глухим, звериным рыком, вжимаясь в меня до предела, до дрожи, до искр в глазах. Его тело сотрясалось, пальцы всё ещё сжимали мои запястья.

А потом тишина. Только наше общее, рваное дыхание и снег, шуршащий об окно.

Он рухнул рядом, притянул меня к себе — властно, но в этом жесте сквозила иная, нежность. Я лежала, глядя в потолок, и чувствовала, как внутри меня медленно остывает пожар.

«Твоя». Я сказала это. Не потому, что он заставил. А потому, что в ту секунду — на одну ослепительную, страшную секунду — это было правдой.

То, что я начинаю чувствовать себя здесь не только пленницей, но и кем-то ещё…