Ты будешь гореть в аду

Я наклонился еще ниже, так что мой подбородок почти коснулся её плеча. Запах её кожи — чистый, с едва уловимой ноткой цветочного мыла и того самого сладкого, мускусного пота, который выделяет тело в моменты высшего напряжения — ударил мне в голову сильнее любого наркотика.

— Ты дрожишь, — выдохнул я ей прямо в шею. Мои губы едва задевали её кожу, и я чувствовал, как её бьет крупная, лихорадочная дрожь. — Тебе нравится, что я так близко? Что ты не можешь убежать?

Я медленно, с расстановкой, провел кончиками пальцев по её горлу, вверх к подбородку. Моя ладонь была грубой, мозолистой от рукояти пистолета, и этот контраст с её нежной, белой кожей был почти болезненным. Я заставил её чуть приподнять голову, обнажая беззащитную линию шеи.

— Смотри на меня, — приказал я шепотом, который перекрыл звуки фильма.

Она не выдержала. Она медленно повернула голову, и наши взгляды встретились в полумраке. Я знал что она не сможет меня рассмотреть достаточно, чтобы узнать при свете дня. Её огромные серые глаза были расширены от ужаса, но в самой их глубине я увидел то, что искал — темный, порочный отблеск признания моей власти. Она была парализована не только страхом, но и жутким, магнетическим вниманием, которого ей никто никогда не уделял.

Я не удержался. Я коснулся большим пальцем её нижней губы, чувствуя её влажное, прерывистое дыхание. Она всхлипнула, но не отстранилась. Она была как птица, завороженная змеей.

— У тебя такой вкусный рот, — прохрипел я, и мое собственное сердце отозвалось глухим ударом в ребра. — Я очень долго представлял, как он будет дрожать под моими пальцами. Как ты будешь умолять меня остановиться… или продолжать.

Я чуть сильнее надавил на её губу, чувствуя под ней белизну её зубов. В этот момент я мог бы забрать её прямо здесь, в этом темном зале, и никто бы не посмел вмешаться. Но я хотел, чтобы она пропиталась этим ожиданием. Чтобы каждая клетка её тела запомнила это прикосновение как клеймо.

Я медленно убрал руку, но не отодвинулся. Я остался в её личном пространстве, чувствуя тепло её тела.

— Беги к подруге, Хостия. Она уже вышла. Но знай: ты уже моя. Просто я даю тебе время это осознать.

Я поднялся, поправил китель и растворился в тени верхних рядов. Я знал, что она еще долго сидела в темноте, пытаясь сделать хотя бы один полноценный вдох, а её пальцы невольно коснулись того места на губе, где только что был я.

На следующий день, в управлении стоял обычный предобеденный гул, но я фильтровал звуки, как помехи на старой записи. Мой слух был настроен на одну частоту. И когда в дежурке, за двумя дверями, раздался надломленный, мягкий голос, внутри меня что-то сжалось в тугой, горячий узел.

Моя милая Аня пришла просить защиты у системы, хребтом которой я был.

Я дождался, пока хлопнет входная дверь — она ушла. Дал ей три минуты, чтобы она скрылась за углом, и только тогда медленно вышел из кабинета. Шаги по линолеуму коридора звучали весомо, чеканно. В дежурке сразу стало тише — смена при моем появлении инстинктивно подтянулась. Полковника Бодрова не просто уважали, меня опасались. За тяжелый взгляд, за связи в главке и за то, что я всегда знал больше, чем положено.

— Что за шум, Селезнев? — я остановился у окна дежурки, небрежно опершись на стойку. — Кто тут связки надрывал?

Капитан Селезнев, до этого весело пересмеивавшийся с помощником, сразу принял официальный вид, хотя в глазах еще плясали искорки смеха.

— Да так, Виктор Алексеевич, пустяки. Очередная «клиентка» с весенним обострением. Девчонка молодая, симпатичная, но явно пересмотрела триллеров. Принесла заяву: мол, вчера в кинотеатре какой-то мужик к ней пристроился, за шею хватал.

— Описание дала? — я спросил это максимально буднично.

— В том-то и дело, что нет, — Селезнев хмыкнул. — Лица не видела, темно было. Говорит: «Крупный мужчина, за тридцать, но я его по голосу узнаю». Я ей так и сказал: «Девушка, вы кино поменьше смотрите. Следов насилия нет? Нет. Угроз нет? Нет. Состава преступления — ноль». Отправил домой валерьянку пить. Нет тела — нет дела, сами знаете.

Я молчал несколько секунд, давя на него своим молчанием. Селезнев начал ерзать на стуле, улыбка медленно сползла с его лица.

— Заявление где? — коротко бросил я.

— Так вот… в корзину хотел, всё равно отказной материал…

— На стол мне положи. И КУСП не марай лишний раз. Я сам посмотрю, вдруг по базе кто-то похожий из недавних освобожденцев проходит. Мало ли, вдруг маньяк нарисовался, а вы тут зубы скалите.

— Виноват, Виктор Алексеевич. Сейчас занесу.

Через минуту я уже был в своем кабинете. Листок бумаги лежал передо мной — неровные, дрожащие буквы, следы от её пальцев на полях. Она писала жалобу на меня, не подозревая, что отдает её мне же в руки. Это было почти интимно.

Я поднес заявление к лицу. От бумаги едва уловимо пахло её духами. «Узнает по голосу», — прошептал я сам себе, и уголки губ дрогнули в подобии улыбки.

Она напугана, а страх заставляет совершать ошибки. Она начнет метаться, искать выход, планировать побег… Но кто её отпустит.

Тогда я аккуратно сложил её заявление и убрал во внутренний карман кителя. Прямо под удостоверение. Прямо к сердцу.