Страница 5 из 93
Глава 2
Когда я не мог касаться её кожи, я касался её разума через экран, проникая в пространство пятью дюймами холодного стекла.
Я заводил новый номер так же легко, как выписывал штраф. Один клик — и я снова в её телефоне. Первый «привет» всегда был вежливым, почти официальным. Я спрашивал, как её ангина, напоминала ли она матери о записи к врачу, не забыла ли зонт, ведь по сводкам МЧС сегодня ливень.
Она блокировала меня яростно. Раз за разом. Сначала — через секунду после сообщения. Потом — через минуту. Я видел, как она заходила в сеть, как статус «печатает» загорался и гас, когда она в бессильном гневе пыталась подобрать слова, чтобы проклясть меня, но в итоге просто нажимала «спам».
Я не злился. Я заводил следующий номер. Десятый, двадцатый, сороковой… Я был как белый шум, как статика в радиоэфире, от которой невозможно избавиться. Я писал ей по ночам, когда город затихал, и мой голос в её голове становился громче собственных мыслей.
«Ты сегодня надела серое платье. Красиво. Но ты в нем выглядишь грустной. Не грусти, я рядом».
«Опять куришь? Выбрось, это портит твой голос. Я переживаю».
В какой-то момент она сломалась. Это не было капитуляцией, это было изнеможение. Она перестала блокировать. Она просто оставляла мои сообщения «прочитанными». А потом… потом начала отвечать.
Сначала это были короткие, полные яда фразы: «Оставь меня в покое», «Я заявлю на тебя», «Ты больной ублюдок». Я перечитывал их сотни раз. Каждое слово, набранное её пальцами, было для меня интимнее прикосновения. Она злилась, она ненавидела, но она говорила со мной. Я вырвал её из вакуума одиночества, в котором её держали родители, и заполнил его собой.
Теперь наши диалоги напоминали странный, извращенный ритуал. Она могла не отвечать весь день, но в два часа ночи вдруг присылала: «Почему ты это делаешь?». И я расплывался в улыбке, глядя на экран в темноте своего кабинета. Я объяснял ей, что мир жесток, что её брат — ничтожество, а я — её единственная константа.
Она смирилась. Она привыкла, что в жизни есть невидимый «друг» который знает о ней больше, чем кто-либо.
Я стал её личным дневником, её исповедником и палачом в одном лице. Она думает, что контролирует наше общение, раз иногда посылает меня к черту. Но она не видит главного: она больше не может прожить и часа, не проверив телефон в ожидании моего очередного сообщения.
Она стала смелее в словах, начала дерзить, провоцировать меня. Она думает, что раз я терплю её выходки в мессенджере, значит, я слаб. Глупая… Я просто даю ей последнюю свободу, которой в скором времени не станет.
Полгода — достаточный срок, чтобы изучить повадки зверя, даже такого хрупкого, как моя Хостия.
Её семья — выгребная яма. Пока они носятся со своим «золотым мальчиком», отмечая его очередную дутую победу, она замерзает в своей комнате, предоставленная самой себе. Я видел, как она часами сидит на кухне, глядя в пустой холодильник, пока родители ужинают в ресторане с братом. Сердце в моей груди превращалось в кусок гранита.
Я действовал как невидимый дух. Когда она слегла с лихорадкой, просто оставлял пакеты на ручке двери. Дорогие антибиотики, свежие фрукты, термос с бульоном, который я заказывал в лучшем ресторане города, выдавая за личный заказ майора Бодрова.
Я видел через камеру, как она открывала дверь, бледная, с мокрыми от пота светлыми волосами, и с недоумением смотрела на эти «дары». Она оглядывала пустой подъезд, и в её серых глазах сплетались страх и… странное, болезненное облегчение.
Когда ситуация в кино стала менее яркой в её памяти, Аня начала вести себя наглее.
Я видел, как она стояла у окна. Затягивалась глубоко, до судороги в легких, и выпускала дым прямо в стекло, словно дразня меня. Я ненавижу этот запах. В моем доме табака не будет. Это её последняя вольность, крохотная поблажка перед тем, как я очищу её легкие и её жизнь от всякого мусора.
Она начала огрызаться родителям. Я слышал через прослушку, как Анна впервые повысила голос на мать, когда та в сотый раз завела шарманку о «блестящем будущем брата».
— Хватит! — выкрикнула она, и этот звук полоснул меня по нервам, как бритва. — Меня для вас нет, так забудьте окончательно!
Она стала чаще выходить из дома одна. Она больше не забивается в угол, когда чувствует мой взгляд на своей спине — она расправляет плечи. Она словно бросает мне вызов: «Ну же, выходи из тени, если смеешь». Она не понимает, что эта её новая смелость — лишь иллюзия. Птица может биться крыльями о прутья, может даже попытаться клюнуть ловца, но клетка от этого не исчезнет.
Эта её внезапная сила возбуждает меня так же, как и её слабость. Мне нравится видеть, как в моем фарфоре проступают трещины дикого, необузданного характера. Тем слаще будет момент, когда я приручу её.
Родители Ани напоминали стервятников, которые пытаются выгодно сбыть залежалый товар, не понимая, что этот «товар» уже давно помечен клеймом высшей собственности.
Это был уже третий. Третий кандидат в мужья за последние четыре месяца.
Первого, лощеного юриста с амбициями, я «отработал» за неделю. Пара анонимных звонков его руководству о «неслужебных связях», проверка налоговой, которую я инициировал одним росчерком, и внезапно обнаруженный в его бардачке сверток с белым порошком во время «случайного» досмотра ГИБДД. Мальчик так пересрал, что исчез из города на следующее утро, даже не заехав за вещами.
Второй был попроще — сын маминой подруги, тихий айтишник. Ему хватило одной короткой беседы в темном переулке. Я не бил его, нет. Я просто стоял слишком близко, возвышаясь над ним всей своей массой, и вполголоса зачитывал ему детали его интимной переписки, которую мои ребята вытащили из его облака. Когда я положил тяжелую ладонь ему на плечо и посоветовал «сменить маршрут», он едва не намочил штаны.
Они думают, что у них есть право распоряжаться её судьбой. Что они могут подкладывать мою Хостию под всяких ничтожеств ради своих связей и комфорта.
Я чувствовал, как внутри меня ворочается тяжелый, темный зверь. Моя ярость была ледяной. Каждый раз, когда какой-то ублюдок смотрел на неё или пытался коснуться её руки, я представлял, как ломаю ему пальцы — медленно, один за другим.
Никто. Ни один мужчина в этом мире не прикоснется к ней, пока я жив. Её мужем, её владельцем, её воздухом буду только я.