Страница 3 из 93
Глава 1
Виктор.
Я помню тот день по секундам — не потому, что это была работа, а потому, что в ту минуту моя жизнь разделилась на «до» и «после». Обычное дежурство, серая пыль города, бесконечный поток лиц, которые для меня давно слились в безликую массу правонарушителей, свидетелей и терпил. И тут появилась она. Анна шла по улице словно разрезала это душное марево своим присутствием, заставляя пространство вокруг себя замереть.
Я называю её про себя Хостия (жертва). Моя священная, чистая жертва. В этом слове — хруст накрахмаленного алтарного белья и привкус крови. Оно идеально подходит к её фарфоровой белизне, к этой прозрачной коже, под которой, кажется, течет не обычная кровь, а расплавленное серебро. Когда она идет по улице, её рост кажется мне насмешкой над законами физики. Как в таком маленьком теле может умещаться столько света?
Её волосы — бесконечный светлый шелк, струящийся до самой поясницы. В моих снах я наматываю их на кулак пока трахаю её, чувствуя прохладу и тяжесть, вдыхая запах, в котором нет ничего от дешевой химии этого города — только аромат дождя и свежести. А глаза… эти огромные серые зеркала. В них застыл туман, который я мечтаю разогнать своим дыханием. Когда она смотрит прямо перед собой, её взгляд кажется отрешенным, ангельским, и это сводит меня с ума. Я хочу видеть в них не покой, а отражение себя. Только себя.
Обычное знакомство? Смешно. Предложить ей кофе, надеясь на ответную улыбку? Это для мальчишек. Я — полковник, привыкший владеть ситуацией и объектами до того, как они поймут, что попали в поле моего зрения. Познакомиться — значит дать ей право выбора. Но у Хостии не может быть выбора. Она рождена, чтобы быть изъятой из этого грязного, шумного мира, где её не ценят.
Первые недели я был её тенью. Моя машина замирала у подъезда за десять минут до того, как в её окне зажигался свет. Я смотрел на силуэт за шторами и чувствовал, как этот ангельский образ пленит меня крепче любых стальных цепей. Это было сладостное рабство. Вскоре я начал заходить в квартиру, когда никого не было дома. Я не грабитель, я — хранитель. Это не был обыск, это было причастие. Я часами сидел в её кресле в полной темноте, вдыхая запах её духов, оставшийся на подушке. Я изучал содержимое её сумочки, пересчитывал чеки из магазинов, читал черновики её сообщений. Я знал, какой сорт чая она заваривает, когда ей одиноко, и какую музыку слушает, когда плачет, уткнувшись в колени.
За эти четыре месяца я стал её богом. Я знаю график её пульса, я знаю, что она ест на завтрак и какие сны заставляют её вздрагивать по ночам. Моя одержимость — это не болезнь, это высшая форма опеки. Я выстроил вокруг неё невидимый забор из прослушек, наружного наблюдения и удаленных файлов. Она думает, что одинока в своей печали, не подозревая, что каждый её вздох записан на мой носитель.
Я видел, как она постепенно начинает тяготиться своей реальностью, как в её серых глазах появляется это затравленное, тревожное выражение — предвестник желания сбежать. Она мечтала о свободе, не понимая, что в этом грязном мире свобода — это лишь иллюзия. Настоящая безопасность ждала её только в моих руках. Я уже не просто следил — я методично выстраивал вокруг неё невидимый кокон, обрубая случайные связи и готовя ту самую финальную точку, где её побег станет началом нашего общего вечного заточения.
Когда моя милая жертва ещё не воспринимала меня в серьёз, ей хватало смелости покидать разрешённую для пребывания зону. Да, я ограничивал её передвижение с самого начала. Так она отправилась в кинотеатр в старом тц. Зал пропах дешевым попкорном и пылью, но для меня он был пуст — существовала только она, залитая голубым светом киноэкрана и ярость, от того, как насмешливо и непринужденно Аня ставила под сомнение мою власть над ней.
Её подруга — шумная, лишняя помеха — была устранена за две минуты. Простой поворот ключа в защелке дамской комнаты, табличка «Ремонт», выставленная из подсобки, и вуаля: пространство очищено. Теперь между мной и моей Хостией не было никого.
Я спустился по ступеням бесшумно, как хищник, привыкший к ночным засадам. Сел ровно за её затылком. Отсюда её волосы казались серебряным водопадом, а шея — такой тонкой, что я почти физически чувствовал, как мои пальцы смыкаются на ней. Не для того, чтобы задушить, а чтобы зафиксировать это мгновение вечности.
— Она не придет сейчас, а может и никогда, если ты ещё раз, посмеешь меня аслушаться, Хостия.
Я произнес это тихо, прямо ей в затылок. Видел, как по её белой коже пробежала волна дрожи — мой любимый эффект. Она дернулась, хотела обернуться, но я накрыл её плечо ладонью. Мои пальцы впились в ткань платья, чувствуя живое, бешеное тепло её тела. Она замерла, как птица перед ударом тока.
— Не оборачивайся. Смотри на экран милая.
Её голос — этот божественный, хрипловатый шепот — отозвался во мне сладкой болью:
— Кто вы? Что вам нужно? Я закричу…
Я невольно улыбнулся. О, эта святая наивность гражданских.
— Не закричишь. Ты слишком умная девочка, чтобы устраивать сцену в полупустом зале. Я — тот, кто присматривает за тобой последние несколько месяцев.
Я наклонился еще ближе, почти касаясь губами её волос. Запах… Боже, она пахла дождем и страхом. Самое пьянящее сочетание. Я видел её профиль — эти идеальные линии, и представлял эти серые глаза, в которых сейчас сплетались паника и непонимание.
— У тебя потрясающий профиль, — выдохнул я, наслаждаясь тем, как она вжимается в кресло. — Ты выглядишь такой хрупкой, Хостия… Как ты вообще выживала в этом грязном мире без моей опеки?
— Почему… «Хостия»? — она вцепилась в подлокотники так, что костяшки пальцев стали белее её лица. — Это… это не моё имя
— Когда-нибудь я расскажу тебе, но не сейчас.
Я позволил себе секундную слабость — провел кончиком указательного пальца по её воротнику, едва задев горячую кожу шеи. Ток прошил меня до самых костей.
— Тебе страшно? Хорошо. Страх — это самое честное чувство. Запомни этот момент, Аня. Сегодня ты впервые по-настоящему меня услышала, хотя я рядом уже целую вечность.
Экран на мгновение залило ослепительно-белым светом. Я видел как бешено колотится жилка у неё на шее — и это был лучший кадр в моей жизни.
Она не дышала. Она замерла, боясь, что любое движение спровоцирует меня на что-то большее, чем этот невыносимо медленный, интимный контакт.