Страница 31 из 93
Глава 17
Я молчала. Но внутри, под слоем позора, медленно кристаллизовалась удовлетворение. Не только после физической близости, но и от понимания того, что мой план не обречён на провал.
В паху ныла тягучая, тяжелая боль — последствие его обладания. Виктор поднял меня на руки, и я инстинктивно обхватила его шею, чувствуя под пальцами жесткий воротник его рубашки. Он нес меня в ванную, а я прикрыла глаза, проваливаясь в странное оцепенение.
Мы принимали душ вместе. Сталкер зашел в кабину, не выпуская меня из рук, и когда сверху ударили горячие струи, я невольно вскрикнула. Но это был не крик ужаса. Это был физический шок от тепла.
Он мыл меня сам. Медленно, бережно, почти благоговейно. Его ладони скользили по моим плечам и бедрам, смывая следы близости. Он целовал мои мокрые руки, плечи, щеки, задерживаясь губами на пульсирующей жилке на шее. В этих касаниях была такая пугающая нежность, что у меня кружилась голова.
И в этот момент пришла она — та самая ядовитая, мимолетная мысль. «Как же приятно… просто быть, позволить ему всё сделать за тебя». После ледяной реки, после бега по бурелому, горячая вода и его сильные руки, поддерживающие меня, казались единственным спасением во вселенной. Было так сладко на мгновение перестать быть бойцом. Стать просто женщиной, которую бережно моют после обоюдного удовольствия. Да. Я получила его, наслаждаясь процессом в полной мере. В том что Виктор опытный любовник, не было никаких сомнений.
Я тут же открыла глаза, обжигая себя этой слабостью. «Нет. Я только притворяюсь. Это просто манипуляции». Но тело, согретое водой и его лаской, отказывалось подчиняться разуму. Оно расслаблялось, обмякало в его объятиях, предательски признавая в нем хозяина.
Мужчина выключил воду. Он сам вытер меня огромным полотенцем, промакивая каждую каплю с пугающей тщательностью. Его взгляд, теперь мягкий и затуманенный обожанием, не отрывался от моего лица.
— Иди на кухню, — прошептал он, накидывая на меня халат. — Жди меня там. Я быстро.
Я вышла из ванной. Каждый шаг давался с трудом — мышцы протестующе ныли, а во всем теле была свинцовая слабость, словно кости превратились в воск. Я медленно спустилась по лестнице, чувствуя себя опустошенной, согретой и… защищенной? И это последнее чувство — чувство безопасности рядом с ним — пугало меня.
Я зашла на кухню. Там было светло и пахло домом. Я подошла к столу, но не села. Достала две чашки, стеклянный чайничек и поставила их на поднос. Порылась в морозильной камере, найдя облепиху, и вопрос о том, какой чай пить отпал сам собой. Интересно, Виктор любит облепиховый чай? Что он вообще любит? Какую музыку слушает? Меня передёрнуло от этих мыслей. Нет, даже спрашивать не буду. И я, отгоняя навязчивые мысли, заварила вкуснейший напиток. Это был мой первый ход. Крошечный жест «хозяйки», а не «пленницы».
Виктор
Я спускался по лестнице, чувствуя в теле тяжелую, сытую усталость, которая бывает только после секса с ней. В голове всё еще прокручивались кадры из кабинета: хруст бумаг под нашим весом, её рваные вздохи и то, как она, наконец, перестала бороться. «Верю». Да, любимая, иначе и быть не может. Моя. Я кончил в неё дважды. Мысль о том, что прямо сейчас внутри моей Хостии может зарождаться новая жизнь — моя кровь, моё продолжение — вызывала во мне почти первобытный восторг. Если она забеременеет, её заключение потеряет смысл, если она не хочет содержать ребенка в нищете после побега, которого как мы знаем, никогда не произойдет. Ребенок привяжет её к этому дому и ко мне.
На кухне пахло облепихой и уютом. Я остановился в дверях, не веря своим глазам.
Аня стояла у столешницы. Она не пряталась, не забивалась в угол, как побитый зверек. Она медленно, почти мирно перекладывала печенье на тарелку. Этот крошечный жест домашнего тепла дурманил и возбуждал сильнее её сопротивления. Моя Хостия заварила чай. Для нас.
Я подошел к ней со спины, чувствуя, как внутри всё плавится от нежности. Обхватил её за талию одной рукой, притягивая к себе, а другой мягко взял за подбородок. Я заставил её откинуть голову назад, открывая шею и губы. Она была такой хрупкой в моем халате, такой податливой. Я впился в её губы долгим, властным поцелуем, а затем просто обнял, вдыхая запах её влажных волос.
— Умница, — прошептал я, скользя ладонью вниз.
Я положил руку ей на низ живота. Там, под тонкой тканью, была сама жизнь, которую я, возможно, только что туда вдохнул. Аня вздрогнула — всем телом, от макушки до пят, как будто я коснулся оголенного провода. Но не отпрянула.
Она развернулась в моих руках с какой-то отчаянной, лихорадочной грацией. Её ладони скользнули по моей груди, вверх, к затылку, и пальцы запутались в моих волосах. Я замер, боясь пошевелиться. Впервые за всё время она касалась меня сама. Не потому, что я приказал.
Её поцелуи были быстрыми, солеными от слез, которые она не могла сдержать.
— Пожалуйста… Виктор… — её шепот обжигал мою кожу. — Пожалуйста, не надо.
Она зарылась лицом в мою шею, и я почувствовал, как её губы коснулись пульсирующей вены.
— Дай мне время… Я ещё не готова.
В этот момент я почувствовал себя побежденным этой маленькой, дрожащей девочкой, которая только что нашла путь к самому моему естеству, просто обняв меня.
Я замер, превратившись в гранитное изваяние, боясь даже лишним вдохом разорвать эту тонкую, едва ощутимую нить, натянутую между нами. Здесь, в янтарном свете кухонных ламп, я внезапно ощутил себя нищим, которому бросили бесценный дар. Это было похоже на морок, на сладкий яд, который я глотал добровольно, зная, что мой холодный разум кричит о ловушке. Но сердце, выжженное годами одиночества, жадно впитывало её тепло.
Я медленно поднял руки, заключая её в кольцо своих объятий, накрывая ладонями её хрупкие лопатки. Она казалась почти невесомой под тяжелой махровой тканью, словно я держал в руках раненую птицу, которая больше не бьется о прутья.
— Тише… Тише Аня, — я зарылся лицом в её влажные волосы, впитывая аромат облепихи, смешанный с её запахом. — Я услышал тебя.
Я осторожно отстранил её, но ладони остались на её лице. Большими пальцами я стирал соленые дорожки с её щек, изучая этот фарфор, на котором застыла невыносимая смесь надежды и изнеможения. Она не сражалась со мной в открытую — она пробивала мою броню своей беззащитностью. Не оставляя мне возможсти отказать ей. И эта тихая мольба давала ей надо мной власть более страшную, чем любая цепь, потому что теперь я был прикован к её покорности.