Ты будешь гореть в аду

— Я дам тебе время, — прошептал я, вглядываясь в её расширенные зрачки. — Столько, сколько потребуется.

Я снова притянул её к себе, прижимая к груди с какой-то исступленной, почти болезненной нежностью. В этом жесте была вся моя одержимость: я не хотел сломать её окончательно, я хотел стать её единственным прибежищем. Я укачивал её, позволяя дрожи медленно утихать в моих руках, чувствуя, как она постепенно обмякает успокаиваясь.

Я осторожно отстранился, ощущая, как её пальцы неохотно соскальзывают с моей шеи. Взял чайник, разлил облепиховый настой по чашкам. Оранжевая жидкость дымилась, наполняя кухню кисло — сладким, живым ароматом.

— Садись, — я указал ей на стул. Голос мой был хриплым, но лишенным стальной режущей кромки.

Мы сели друг напротив друга. Аня обхватила чашку, словно та была её единственным якорем. Я смотрел, как она пьет чай, и видел, как к её щекам возвращается жизнь.

Я сделал глоток, наблюдая за ней поверх пара.

— Знаешь, я ведь купил этот дом для нас — я заставил себя произнести это, хотя признания давались мне тяжелее, чем допросы. — Представляя, как мы будем здесь жить. Но не учел одного: дом без твоих рук остается просто коробкой.

Я отставил чашку и посмотрел ей в глаза. Мой взгляд фиксировал её реакцию: она не отпрянула. Она слушала.

— Я хочу, чтобы ты меняла это место. Убирай то, что тебе не нравится. Заказывай мебель, выбирай шторы, посуду. Я дам тебе деньги и доступ к каталогам.

Я накрыл её руку своей, чувствуя, как она едва заметно вздрогнула, но не убрала ладонь.

— Я хочу, чтобы ты видела здесь свой дом. Если тебе для этого нужно время — я подожду. Главное, чтобы ты поняла: всё, что я заработал за эти годы — всё это теперь твоё.

Я замолчал, давая ей переварить сказанное.

Но сколько бы не смотрел, внутри меня боролись два чувства: раздражение от её упрямства и холодное, расчетливое понимание того, насколько она еще наивна. Она обхватила чашку так, что я испугался того, что она может обжечься.

— Я не считаю это место своим домом, — её голос дрогнул, но прозвучал отчетливо. — Я просто пытаюсь не сойти с ума. Я хочу домой. По-настоящему домой.

Я не сдержал ухмылки. Короткой, сухой, полной того цинизма, который впитываешь вместе с пылью в следственных кабинетах. Я откинулся на спинку стула, не сводя с неё глаз.

— И что там? «Дома»? — я выделил это слово интонацией, превращая его в издевку. — Родители, которым ты нужна только как актив'? Смены на работе по четырнадцать часов, чтобы едва сводить концы с концами? И в финале — какой-нибудь старый кредитор твоего отца, которому тебя отдадут с поклоном, чтобы закрыть долги. Ты этого хочешь?

Аня вскинула голову. В её глазах вспыхнул огонь, который я так старательно пытался приглушить.

— Там друзья, Виктор! Университет, моё образование… Там моя свобода!

Я медленно кивнул, словно соглашаясь с очевидным фактом, хотя внутри уже выстраивал контраргументы. Для неё свобода была абстракцией, для меня — переменной, которой можно управлять.

— Твоё заключение не вечно, Аня, — произнес я, и мой голос стал тихим, почти вкрадчивым. — Я могу дать тебе слово: ты продолжишь учиться. Будут и прежние и новые друзья.

Я подался вперед, накрывая её ладонь своей. Она напряглась, но я не ослабил хватку.

— Я дам тебе всё: стабильность, абсолютный достаток, безопасность. Тебе больше не придется считать карманные копейки. Если захочешь работать — будешь, но только для души, а не ради выживания. У тебя будет имя, статус. У тебя будет мир, в котором ты никогда больше не узнаешь, что такое предательство близких. Мы объездим всю планету, если ты только пожелаешь.

Я замолчал, глядя на то, как она смотрит в свою чашку. Она ничего не ответила. Её молчание было густым и тяжелым, но я не ждал от неё благодарности. Я просто констатировал факты, выстраивая перед ней логику её новой реальности.

— Знаешь, — я сделал глоток остывшего чая, и моя ухмылка стала чуть шире. — На Кавказе до сих пор существует традиция кражи невест. Громкая, резкая, против воли. Поначалу там тоже бывают и слезы, и проклятия. Но проходит время — год, два, — и эти же женщины становятся самыми преданными женами. Они живут душа в душу со своими мужьями до самой старости, рожают детей и не представляют себе другой доли. Потому что мужчина, который пошел на такой риск, чтобы получить свою женщину, ценит её больше собственной жизни.

Я медленно провел большим пальцем по её пульсу.

— У нас будет так же, Хостия. Ты сейчас видишь только клетку, но скоро ты начнешь ценить её. Привыкнешь к тому, что я — твоя единственная опора. Мы построим эту жизнь на моих условиях, и однажды ты сама удивишься, как могла хотеть вернуться в ту серую, холодную дыру, которую называла «свободой».

Я поднялся, не выпуская её руки, и заставил её встать вслед за мной.

— Спасибо за чай. Идем. На сегодня откровений достаточно. Тебе нужно отдохнуть.