Страница 20 из 93
Глава 9
Она испытывала моё терпение самим фактом своего существования. Тем, как она сидела на краю кровати, обхватив колени, и её светлые волосы рассыпались по плечам, закрывая лицо. Я смотрел на неё через мониторы, и в груди ворочался тяжелый, голодный зверь. Я был просто мужчиной, который до боли в зубах хотел сорвать с неё платье, которое сам же надел.
Я видел, как она двигается по комнате — настороженно, как раненая птица, которая всё еще ждет удара. Её тонкие щиколотки, изгиб шеи, когда она закидывала голову, пытаясь найти хоть щель в потолке… Каждый её жест был для меня визуальным ожогом.
Она провоцировала меня, сама того не понимая. Своей бледностью, своим демонстративным отказом от еды, тем, как она смотрела на дверь, когда я входил. В её глазах плескалась такая густая ненависть, что я почти чувствовал её вкус на губах. И это возбуждало меня сильнее, чем безразличие последнего месяца слежки. Я видел, как в моем идеальном фарфоре проступают трещины, как она копит яд. Она думала, что борется, не осознавая, что её ярость — это тоже форма связи со мной. Единственная нить, которая держит её в реальности.
Бывали моменты, когда я стоял за дверью и слушал её дыхание. В эти секунды я хотел её до темноты в глазах. Моё тело требовало взять своё по праву силы, по праву того, что я — её единственный хозяин. Член распирал ширинку, а ладони зудели от желания впиться в её бедра. Но я сжимал кулаки до хруста костяшек. Я дрессировал себя так же, как дрессировал её. Я хотел, чтобы она дошла до точки кипения. Чтобы она сама, в своем бессильном гневе или отчаянии, признала, что я — её единственный воздух.
Она была моим личным наркотиком, моей Хостией, которую я смаковал по капле. Я намеренно заставлял её ждать, заставлял её вглядываться в темноту, пока сам сходил с ума в кабинете, пересматривая записи. Каждый её вздох в этом доме принадлежал мне. Я знал, что рано или поздно плотина прорвется. Черт возьми, я знал про этот осколок с той самой секунды, как услышал подозрительный хруст в гостинной. Мой слух, заточенный годами засад, не обманешь. Я видел через камеры, как она прячет его в рукаве, как прижимает к предплечью, баюкая свою маленькую надежду. И это… это было почти божественно.
Моя жертва решила стать хищником.
Через несколько дней, когда она шла по лестнице впереди меня, я смотрел на её спину, на то, как напряжены её плечи, и едва сдерживал оскал. Мой взгляд прожигал её насквозь. Я чувствовал этот запах — смесь её страха и новой, горькой решимости. Она думала, что сможет защититься, не понимая, что я сам открыл ей клетку, чтобы посмотреть, как она будет это делать.
Я провоцировал её. Каждым словом, каждым касанием к шее я подталкивал её к краю. Я хотел, чтобы она ударила. Хотел, чтобы этот её «бунт» обрел форму, чтобы навсегда сломать его.
И когда она рванулась…
Это был идеальный момент. Вспышка ярости и страха в серых глазах, свист воздуха и жалкий, отчаянный взмах. Я перехватил её запястье за долю секунды до того, как стекло полоснуло бы по мне. Сила, с которой она била, была смехотворной, но её намерение… оно было настоящим. Она действительно хотела меня ранить.
Я сжал её руку так, что кости жалобно хрустнули, и увидел, как осколок выпадает из её онемевших пальцев. Звон керамики об пол стал музыкой для меня. В этот миг я почти полюбил её дерзость.
Царапина на щеке горела, я был зол, что она все же решилась.
Я вжал её в матрас, чувствуя, как под ладонями колотится её сердце — загнанное, бешеное, готовое разорваться от ужаса и осознания проигрыша. Она смотрела на меня, и в её глазах больше не было тумана. Только чистый, концентрированный страх и ненависть.
— Понимаешь что сейчас будет? — прорычал я ей в губы, и в этот момент моё желание перешло все границы.
Я раздавил её сопротивление не потому, что был злой, а потому, что её попытка убийства стала для меня окончательным приглашением. Она перешла черту первой. Она подняла на меня руку, и тем самым дала мне право. Я больше не был «хранителем». Я стал её палачом и владельцем, забирая долг за каждую каплю пота, пролитую мной за эти полгода.
Все эти месяцы сублимации, слежки через объектив, вдыхания её запаха на пустых подушках — всё это спрессовалось в одну точку, в одну секунду, когда я почувствовал её сопротивление, а затем — её принятие.
Когда я входил в неё — медленно, давая её телу осознать масштаб моего присутствия — я едва не потерял сознание от перегрузки. Мой член, налитый кровью до предела, пульсировал в её тесноте так, что я чувствовал каждый удар своего сердца у неё внутри. Она была узкой, горячей, живой… Гораздо реальнее, чем во всех моих самых грязных сценариях.
Я видел, как расширились её зрачки, как её пальцы впились в наволочку, и на бледном лице отразилась целая гамма: шок, боль и то самое принятие.
И когда я сделал первый полноценный толчок, забирая её невинность, забирая её прошлое и саму возможность вернуться назад — она закричала.
— Виктор!
Этот звук… Боже, этот звук прошил меня навылет. Это не был крик о помощи. Это было признание. Она простонала моё имя вместе с воздухом, вместе со своей чистотой, и я почувствовал, как мой самоконтроль окончательно рассыпался в прах. Я стал зверем, который наконец-то дорвался до своей Хостии (жертвы).
Я брал её жестко, глубоко, вбивая в черный шелк, пока она металась подо мной, задыхаясь и всхлипывая. Я видел, как на её белой коже расцветают пятна — следы моих рук. Её тело под моим напором выгибалось, как натянутая струна, и в какой-то момент я почувствовал, как её мышцы судорожно сжались вокруг меня в ошеломляющем оргазме.
Это был экстаз высшей пробы — видеть, как она ломается, как её разум отключается, оставляя только инстинкты.
Когда я сам дошел до края, мой рык заглушил всё остальное. Я рванул её на себя, прижимая так сильно, что, казалось, мы станем одним целым из плоти и пота. Я излился в неё, чувствуя, как моя жизнь вливается в её лоно, запечатывая нашу сделку навсегда.
В её глазах еще стояли слезы, но в них больше не было пустоты. Там был я. Моё имя, моё тело.
Первый голод утих, оставив после себя гул в голове и тяжелую, пульсирующую сладость внизу живота. Но мне было мало. Это было как первая кровь для зверя — она не насыщает, она только подтверждает, что добыча твоя.
Я поднял её, не давая опомниться, не позволяя спрятаться в коконе из одеяла и собственных слез. Мои руки, тяжелые и беспрекословные, заставили её встать на колени. Я видел её спину — хрупкую, с выступающими позвонками и это зрелище выбивало из меня остатки человечности.