Страница 3 из 6
— Ошибаешься. Ты обещал. Своими подарками. Поездками. Своим местом в совете директоров для моего папы. Ты думал, я просто красивая кукла, Игорь? Я — инвестиция. И я хочу получить свои дивиденды.
Я смотрю на нее и впервые вижу ее по-настоящему. Не молодую нимфу. А хищницу. Расчетливую, холодную стерву, которая увидела во мне не бога, а слабого, мечущегося мужика в кризисе. И вцепилась.
— Уйди, Настя, — говорю я тихо, но в этой тишине — взрыв. — Просто уйди.
Она фыркает и уходит, цокая каблуками. Дверь хлопает.
Я один.
Один в своем стеклянном гробу на вершине мира. Я сам запустил эту адскую машину, думая, что она везет меня к свободе. Я думал, эта подпись принесет мне покой.
Телефон на столе вибрирует. Не звонит — бьется в конвульсиях, как подстреленная птица.
Вадим (адвокат).
Имя на экране — это не буквы. Это четыре всадника Апокалипсиса.
Сердце не просто пропускает удар. Оно останавливается. Замирает. А потом взрывается тысячей игл. Я знаю.
Рука дрожит, как у последнего наркомана.
— Да.
— Игорь, все, — голос Вадима ровный, как линия на кардиомониторе мертвеца. — Морозова подписала. Документы в суде. Через месяц ты свободный человек.
Свободный.
СВОБОДНЫЙ.
Телефон выскальзывает из моих влажных пальцев.
Я победил.
Я добился своего.
Я свободен.
Слово бьет под дых, вышибая остатки воздуха. Я падаю в кресло, и мир вокруг меня взрывается, разлетаясь на миллиарды острых, как бритва, осколков.
Воздуха нет. Дорогой костюм вдруг становится смирительной рубашкой, удавкой. Я рву воротник, галстук. Не помогает.
Паника.
Липкая, холодная, животная паника накрывает меня с головой. Это не страх. Это УЖАС. Ужас человека, который сам перерезал трос, державший его над пропастью.
ЧТО Я НАДЕЛАЛ?!
ГОСПОДИ, ЧТО Я НАДЕЛАЛ?!
Перед глазами — не картинки. Перед глазами — жизнь, которую я убил.
Лена, совсем молодая, смеется, запрокинув голову. Мы в нашем первом съемном углу, и у нас нет ничего, кроме любви.
Она, измученная, но счастливая, протягивает мне крошечный сверток. Аня. Наша первая дочь. И я реву, как мальчишка, от нежности.
Жизнь. Настоящая, теплая, полная смысла жизнь.
Я закрываю глаза, но они там, они повсюду! Я не просто развелся с женой. Я стер себя из их жизни. Я вырвал с корнем восемнадцать лет, которые были единственным настоящим, что у меня было.
Ради чего?!
Я смотрю вокруг. Моя империя. Стекло, сталь, кожа. Все это — просто декорации. Дорогие, бессмысленные декорации в театре одного актера, который только что сыграл свою последнюю, самую провальную роль.
Я получил то, чего хотел.
Я свободен.
Я один.
Абсолютно, тотально, бесповоротно один.
Пустота в груди взрывается, превращаясь в черную дыру, которая засасывает остатки моего мира. Я наклоняюсь вперед, упираюсь локтями в колени, обхватываю голову руками. В ушах стучит кровь — похоронный барабан.
Я просто сижу в темноте своего роскошного кабинета, на сорок втором этаже, на вершине мира. И беззвучно кричу. Кричу так, что трескаются кости, рвутся связки, лопаются сосуды в глазах. Кричу от ужаса осознания, что я сам, собственными руками, подписал себе смертный приговор.
Я свободен.
Господи, я свободен. Она так хотела…И что теперь? А теперь грызть собственные кости от сожаления. В моей жизни никогда не было и не будет такой женщины как Лена….
Глава 3
Дорога домой — не дорога. Это спуск в личный, персональный ад, по ледяным, крошащимся ступеням. Размытый, серый, бесконечный туннель, выскобленный из самой плоти мироздания. Я не помню, как вышла из больницы, как мое тело, этот послушный, выдрессированный механизм, донесло меня до парковки. Не помню, как села в эту промозглую металлическую коробку, ставшую моим саркофагом на колесах. Мое тело — биоробот. Руки, мертвой хваткой вцепившиеся в холодный пластик руля. Ноги, бездумно, с механической точностью давящие на педали. Автопилот, откалиброванный на единственную цель — эпицентр взрыва, который я несу с собой.
Мир за лобовым стеклом — акварель, по которой полоснули мокрой, грязной тряпкой. Огни встречных фар — слепящие, жестокие удары в расширенные зрачки, короткие вспышки чужой, безразличной жизни. В монотонном, утробном шуме двигателя мне чудится его смех — тот самый, низкий, с хрипотцой, от которого у меня когда-то подгибались колени. Радио, выключенное, мертвое, вдруг шепчет мое имя его голосом, интонацией, предназначенной только для меня: «Леночка-белочка… моё ты сокровище…». Я резко, с животной яростью, бью по панели. Пластик трещит. Тишина. Но она еще хуже. Она давит, высасывает воздух из легких, заполняет собой все пространство. В этой тишине живет он.
На пассажирском сиденье, в моей сумке, лежит приговор. Белый конверт. Смертный приговор для моей семьи, для восемнадцати лет моей жизни, для всего, во что я верила. Я не вижу его, но я чувствую, как он лежит там, словно кусок трупного льда, прожигающий дорогую кожу сумки, мою кожу, мою душу. Он фонит холодом. Он фонит смертью. Он фонит его запахом, смешанным с чужими, дешевыми духами.
Дом. Я паркуюсь у ворот, не сразу попадая в створ. Наш дом. Когда-то — моя крепость, моя гавань. Теперь — место преступления. Мавзолей, воздвигнутый на костях нашей любви. Я не хочу туда входить. Не могу. Сижу в машине, вцепившись в руль, и смотрю на светящиеся окна. Желтые, лихорадочные глаза, которые смотрят на меня с немым укором. Там они. Мои девочки. Мои три единственные причины дышать. Три маленьких, отчаянно бьющихся сердца, которые я сейчас, собственными руками, вырву из их груди. Господи, дай мне сил. Нет. Бога нет. В операционной его нет, и здесь его тоже нет. Есть только я и мой скальпель.
Я выхожу из машины. Ноги — ватные, чужие, налитые свинцом. Каждый шаг по гравийной дорожке — хруст моих собственных костей. Дверь открывается с тихим, предательским щелчком. Тишина. Густая, вязкая, тяжелая. Она пахнет пылью, остывшим ужином и невысказанными проклятиями. Она пахнет концом света.
— Мама?
Голос Маши. Моей средней, моей совести. Она стоит в полумраке коридора, в дверях гостиной, тоненькая, хрупкая, как тростинка на ветру. В ее огромных, как у отца, глазах — вечная, вселенская тревога.
— Все хорошо? Ты… белая, как стена.
Я заставляю мышцы лица сложиться в подобие улыбки. Получается оскал. Гримаса боли.
— Устала. Очень. Позови сестер. Нам нужно поговорить.