Страница 4 из 6
Тревога в ее глазах мгновенно сменяется первобытным, животным ужасом. Она все поняла. Она всегда все понимает. Она молча кивает, как приговоренная, и ее силуэт растворяется в темноте.
Я вхожу в гостиную. Наш огромный камин — черная, холодная дыра, зияющая рана в сердце дома. Я стою посреди комнаты, как на плахе, под взглядами десятков фотографий на стенах — вот мы, счастливые, улыбающиеся мертвецы. Сумка в руках кажется неподъемной, набитой камнями. Я ставлю ее на журнальный столик. Пальцы не слушаются, застыли, окоченели, как у трупа. Я заставляю их разжаться, залезть внутрь, нащупать этот ледяной, гладкий прямоугольник. Достаю его. Кладу на полированную темную поверхность стола. Белое на черном. Надгробие на свежей могиле.
Они входят. Все трое. Моя жизнь. Мое проклятие. Мое искупление.
Анна. Семнадцать. Моя копия, мое зеркало, мое искаженное отражение. В ее глазах — холодная сталь, которую я сама в них и выковала. Вспышка. Ей пять. Она сидит у меня на коленях, и мы вместе читаем сказку про Герду и Кая. Ее светлые волосы пахнут клубничным шампунем и детством. «Мама, а Снежная Королева злая, потому что ее никто не любит?» Она смотрит на конверт, и ее губы, такие же, как у меня, сжимаются в тонкую, жесткую, безжалостную линию.
Мария. Четырнадцать. Хрупкая, нежная, с огромными, влажными глазами Игоря. В них — вечная мольба о мире во всем мире. Вспышка. Ей десять. Она приносит мне букет полевых ромашек, сорванных за домом. «Это чтобы ты не уставала, мамочка». Ее пальцы, перепачканные землей, осторожно касаются моей руки. Она смотрит на меня, и ее губы дрожат.
И София. Одиннадцать. Мой ангел. Мой самый страшный судья. Она не смотрит ни на меня, ни на конверт. Она смотрит в пол. В руках — плюшевый заяц с оторванным ухом, которого ей подарил отец. Вспышка. Ей три. Она спит у меня на руках после прививки, крошечная, теплая, доверчивая, ее дыхание — самое дорогое, что есть во вселенной.
Я смотрю на них, на три эти вселенные, которые я создала, и меня накрывает волна такой сокрушительной, убийственной нежности, что хочется упасть на колени и выть, раздирая горло.
— Девочки… — голос срывается, превращается в хриплый шепот. Я откашливаюсь. — Ваш отец… он подписал документы.
Молчание. Звенящее. Оглушающее. Такое бывает только в реанимации, когда аппарат ИВЛ перестает дышать.
Первой его нарушает Анна.
— НАКОНЕЦ-ТО! — слово — как выстрел в упор. В ее голосе — злорадное, страшное торжество. — Наконец-то этот ад закончится! Мы свободны! Он нас не достоин!
Она бросается ко мне, хочет обнять, прижаться, разделить свою победу. Но я отшатываюсь, как от прокаженной. Я смотрю на свою дочь и вижу в ней свою ненависть, дистиллированную, концентрированную, доведенную до абсолюта. Я вырастила воина. Я научила ее ненавидеть отца. И сейчас, глядя на ее горящие праведным гневом глаза, я прихожу в ужас от дела рук своих.
— Может… может, еще не поздно? — шепот Маши тонет в ярости Анны. По ее щекам уже текут слезы, крупные, тяжелые, как ртуть. — Мамочка, ну пожалуйста… Мы же семья…
— Нет, Маша! — жестко, как удар хлыста, обрывает ее Анна. — Семьи больше нет! Он разрушил ее, когда променял нас на свою шлюху!
— Не говори так! Он ошибся! Он еще вернется!
— Я знаю, что он предал маму! Предал нас! Я его ненавижу!
— А я его люблю! Он мой папа! И твой тоже!
Они кричат, и мир для меня сужается до их искаженных болью лиц. Звук становится глухим, вязким, как будто я под водой. Я не слышу слов, я вижу только два рта, извергающих боль. Мою боль. Мою ненависть. Мою несбывшуюся надежду. Мозг, привыкший ставить диагнозы, холодно, отстраненно констатирует: Острая стрессовая реакция у обеих. Тахикардия. Гипервентиляция. Риск перехода в паническую атаку у младшей. У меня — начало диссоциации. Я — врач, который не может помочь даже себе. Я — патологоанатом, вскрывающий труп собственной семьи.
— Я рада, что его больше не будет в нашей жизни! Рада! — визжит Анна, ее лицо багровеет.
— А я нет! Я хочу, чтобы он вернулся! Я буду молиться, чтобы он вернулся! — рыдает Мария, падая на колени.
— Дура! Ты такая же слабая, как…
— ПРЕКРАТИТЕ! ОБЕ!
Мой крик, похожий на рык раненого зверя, заставляет их замолчать. Он срывает обои со стен, он гасит свет. Я опускаюсь на диван. Сил нет. Ни одной капли. Пустота.
— Все кончено. Мы разводимся.
И тут я слышу тихий-тихий всхлип. Звук, от которого у меня останавливается сердце. София. Она стоит в стороне, маленькая, забытая всеми в этой буре. Она смотрит на белый конверт, и ее плечи мелко-мелко дрожат. Ее заяц падает на пол. Глухой, сиротливый стук. Я протягиваю к ней руку, умоляя без слов.
— Соня, иди ко мне, малышка.
Она делает шаг назад. От меня. Этот шаг страшнее любого крика, любого проклятия. Мой ребенок боится меня. Она качает головой, ее глаза полны такого взрослого, такого невыносимого горя. Разворачивается и молча, на цыпочках, как мышонок, спасающийся от кошки, бежит наверх, на чердак. В свое убежище. Туда, где ее не достанет моя война.
Я остаюсь сидеть. Анна, сжав кулаки до побелевших костяшек, уходит к себе, и хлопок ее двери звучит как выстрел. Мария, беззвучно рыдая, сползает по стене и убегает в свою комнату, оставляя на паркете мокрую дорожку. Я одна. В пустой, гулкой, мертвой гостиной. С белым конвертом на столе. Я победила. Я свободна.
Я смотрю на свои руки. Руки, которые спасают чужие жизни. Руки, которые держали моих новорожденных дочерей. Руки, которые час назад запускали сердце незнакомого мальчика, возвращая его матери. И вдруг с абсолютной, леденящей душу ясностью понимаю. Это не он. Это я. Я только что взяла молоток и разбила жизнь своих детей на три кровоточащих, неровных осколка. Я смотрю на свои руки. Руки хирурга. Руки спасителя. Руки убийцы.
И прощения этому нет. Никогда.
Глава 4
Прошел месяц. Или год. Или вечность. Время перестало существовать. Оно спрессовалось в одну бесконечную, серую, гудящую суточную смену. Я впаяла себя в эту больницу, как в саркофаг. Я замуровала себя в ее стенах, пропахших хлоркой, болью и смертью. Работа стала моим наркотиком, моим ядом и моим единственным антидотом.
Здесь все было просто. Логично. Есть тело. В нем — поломка. Моя задача — найти и устранить. Перерезанная артерия. Отекающий мозг. Отказавшие почки. Я режу, сшиваю, вливаю, откачиваю. Я — механик в мастерской человеческих тел. Я — бесстрастный бог, который не задает вопросов «за что?» и «почему?». Я просто делаю свою работу.