Измена. Хорошая жена (не) молчит

Она просто не успела поднять голову. От бесконечных дежурств. От троек Маши. От выпускных экзаменов Ани. От счетов за дом. Не успела увидеть, что её мужчина — её сильный, её надёжный Игорь — задыхается рядом с ней.

А потом случилась вспышка. Последняя. Самая страшная.

Она стояла за дверью с бутылкой его любимого кьянти в руках. И слышала женский смех. А следом — его голос. Голос, который когда-то обещал ей вечность, теперь выносил приговор: с Леной всё кончено. Он разводится.

Она отдала этому браку двадцать лет. Теперь ей предстоит узнать, что останется от неё самой, когда рухнет всё, ради чего она жила.

Ульяна Соболева

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Игорь

Елена

Конец ознакомительного фрагмента.

Ульяна Соболева

Измена. Хорошая жена (не) молчит

Глава 1

Пи-и-и… Пи-и-и… Пи-и-и…

Этот звук — саундтрек моей личной преисподней. Бездушный, монотонный пульс чужой жизни, вбиваемый прямо мне в мозг. Иногда он срывается в панический, разрывающий барабанные перепонки визг, и тогда моя вселенная схлопывается до размеров операционного стола. В эти мгновения я — Бог. Или Дьявол. Я — последняя инстанция, тонкая мембрана между ледяным покоем небытия и судорожным, хриплым вдохом.

Сегодня метроном равнодушен. Пока.

Я стою над телом. Ему не больше двадцати пяти. Красив. Даже сейчас, когда его лицо — багрово-синяя маска, а тело — чудовищный пазл из сломанных костей. Байкер. Его выскребли из-под колес многотонной фуры. Шансов — ноль. Но «ноль» — это вызов. Моя специальность.

— Давление! Семьдесят на тридцать! Падает! — голос медсестры Ленки — тонкий, как лезвие скальпеля.

— Адреналин! Два кубика! Прямо в сердце! — командую я, и мой голос — лязг металла. Никаких эмоций. Эмоции убивают. Внутри меня — арктическая пустыня. Выжженная, стерильная.

Мои руки. Они — отдельная от меня сущность. В стерильных перчатках они порхают над раной, как два хищных, но послушных зверя. Вяжут узлы, сшивают сосуды, останавливают кровь. Запах паленой плоти от коагулятора смешивается с запахом железа. Я — функция. Я — безупречный механизм. Я — лучший врач экстренной помощи в этой проклятой больнице. Елена Викторовна Морозова. Сорок лет. Железная леди, как шипят за спиной сопляки-интерны. Глупцы. Они не знают, что железо не просто ржавеет. Оно крошится в труху. Изнутри.

— Стабилизируется! Девяносто на шестьдесят! Дышит! — выдыхает Ленка, и в ее голосе — благоговение.

Мальчик будет жить. Искалеченный, но живой. Я делаю шаг назад, позволяя ассистентам наводить порядок. Спина — сплошной гудящий нерв. Сутки без сна. Дешевый кофе из автомата плещется в желудке кислотой.

Снимаю перчатки, швыряю их в лоток. Они липкие от чужой крови и моего пота. Смотрю на свои пальцы. Длинные, тонкие. «Пальцы пианистки», — шептал когда-то Игорь, целуя каждый ноготок. Этими пальцами я до боли сжимала руль, когда ехала от него в тот вечер, чтобы не разрыдаться и не разбить машину о первый же столб.

Дверь в реанимацию распахивается с такой силой, что бьется о стену. На пороге — девушка. Совсем ребенок. С огромным, туго натянутым животом. Глаза — два черных колодца, на дне которых плещется первобытный ужас.

— Где он?! Где мой Саша?! ПУСТИТЕ МЕНЯ К НЕМУ!

Ленка бросается к ней, но та, как обезумевшая волчица, отшвыривает медсестру и рвется вперед. Она видит его. Видит, трубки, мешки с кровью. Ее лицо искажается гримасой такой нечеловеческой муки, что мне на секунду перехватывает дыхание.

Она падает на колени. Прямо на холодный, грязный кафель. И кричит. Нет, не кричит — воет. Дико, страшно, разрывая в клочья стерильную тишину моего мира.

— СА-А-АША! САШЕНЬКА! НЕ СМЕЙ! НЕ СМЕЙ УМИРАТЬ! СЛЫШИШЬ?!

Я подхожу, опускаюсь рядом, кладу ей руку на сотрясающееся плечо.

— Тихо. Успокойтесь. Он будет жить.

Она поднимает на меня безумный, залитый слезами взгляд. И ее слова бьют меня под дых. С размаху. Вышибая воздух, ломая ребра.

— Я… я не успела… — шепчет она, захлебываясь рыданиями. — Мы утром так поругались… из-за какой-то дурацкой чашки… Он ушел, хлопнув дверью… А я… я не успела сказать ему, что люблю его! Я НЕ УСПЕЛА!

Не успела. Ничего. Ещё успеете.

— Скажете. Он очнется и вы все ему скажете.

Два слова. Два проклятых слова. Они взрываются в моей голове сверхновой. И осколки этого взрыва, острые, как хирургическое стекло, впиваются в мою память.

Вспышка.

Его кабинет. Запах дорогого парфюма и чужих духов. Она — молодая, длинноногая, смеющаяся. Ее рука на его плече. Не просто лежит — лежит по-хозяйски. Властно.

Я моргаю, пытаясь сбросить наваждение. Передо мной — только плачущая девушка на полу реанимации.

— Все будет хорошо, — лгу я ей и себе. — Вы еще все ему скажете.

Вспышка.

Его губы на ее губах. Не целомудренный поцелуй. Голодный. Хищный. И его руки… его руки на ее талии. Те самые руки, которые обнимали меня после каждого дежурства. Те самые руки, которые держали наших новорожденных дочерей.

К горлу подкатывает тошнота. Я сглатываю вязкую слюну.

— Я… я не успела… — снова и снова повторяет девушка, как заведенная.

И ее шепот становится детонатором. Он запускает в моей голове чудовищную карусель.

Я не успела заметить, как его глаза подернулись скукой, когда я рассказывала о тяжелом пациенте. Вот он, сидит за ужином, смотрит в телефон, кивает невпопад.

Я не успела понять, почему он перестал называть меня «Леночка-белочка». «Елена, ты не видела мои ключи?» — холодный, отстраненный голос, режущий слух.

Я не успела спросить, почему он больше не хочет проводить выходные с нами, сбегая то на рыбалку, то на «срочную» работу. Вот он, стоит в дверях, уже одетый, виновато улыбается: «Малыш, прости, аврал».

Я не успела… Я просто, черт возьми, не успела поднять голову от своих бесконечных дежурств, от троек Маши, от выпускных экзаменов Ани, от счетов за дом и понять, что мой мужчина, мой сильный, мой надежный Игорь, задыхается рядом со мной.

А потом…

Вспышка. Последняя. Самая страшная.

Я стою за дверью. В руках — бутылка его любимого кьянти. Я слышу ее смех. А потом его голос. Голос, который когда-то обещал мне вечность. Голос, который выносит мне приговор.

— С Леной все кончено.

— Елена Викторовна! Елена Викторовна, вам плохо?