Страница 2 из 6
Голос Ленки вырывает меня из омута. Я все еще сижу на корточках. Моя рука на плече девушки дрожит. Мелко, противно, неконтролируемо. Я, у которой никогда не дрожат руки. Моё тело меня предаёт.
— Все в порядке, — мой голос — скрип ржавого железа. — Отведите ее в комнату отдыха. Дайте успокоительное.
Я поднимаюсь. Ноги — чугунные. Иду по коридору, как зомби. Мимо проплывают лица коллег, белые халаты, каталки. Мир стал двухмерным, звуки — глухими, как под водой. Я ничего не вижу. В ушах до сих пор стоит ее вой: «Я не успела!».
Моя смена окончена.
Захожу в свой кабинет. Маленькая каморка, мое единственное убежище. Бросаю ключи на стол. Они падают с оглушительным, неуместным звоном. Сажусь в старое, продавленное кресло и закрываю глаза.
Тишина.
Впервые за сутки — тишина. Но она не приносит облегчения. Она давит. Она заполнена невысказанными словами, непролитыми слезами, неумершими воспоминаниями. Год. Целый год я живу в этом персональном аду. Год я засыпаю одна в нашей огромной постели, на его половине, вдыхая его запах, который до сих пор хранит подушка. Год я учусь дышать без него. Хорошие жёны не плачут… они сгрызают губы до крови и воют в подушку.
Мой взгляд падает на стол. На большой белый конверт, который принес курьер еще днем. Он лежит, как саван на теле покойника. Я знала, что там. Но откладывать больше нельзя.
Руки не слушаются. Пальцы, которые час назад сшивали аорту, не могут подцепить край бумаги. Я разрываю конверт с животной яростью.
Внутри — документы. Бумага холодная. Как кожа мертвеца.
Я пробегаю глазами по сухому, юридическому тексту. «Морозов Игорь Александрович… Морозова Елена Викторовна… совместно нажитое имущество… отсутствие взаимных претензий…»
И в самом низу, в графе «Подпись истца», его размашистый, уверенный росчерк.
Морозов.
Подпись, которую я знаю лучше своей собственной. Подпись, которая когда-то стояла в нашем свидетельстве о браке под словом «муж». Теперь она стоит здесь. Под словом «истец».
Он подписал.
Он. Подписал.
Он поставил точку. Он вынес вердикт. Он нажал на курок.
Я смотрю на эту подпись, и мир вокруг меня перестает существовать. Исчезают стены кабинета, звуки больницы, гул утреннего города за окном. Остается только эта черная, наглая, уверенная линия на белой бумаге. Клеймо. Выжженное на моем сердце.
И боль.
Такая дикая, такая всепоглощающая, такая нечеловеческая, что я сгибаюсь пополам, хватаясь за грудь. Воздуха нет. Его просто нет. Легкие сжимает ледяной спазм. Я открываю рот, как рыба, выброшенная на берег, но не могу сделать вдох.
Железная леди сломалась.
Я сползаю с кресла на пол. Утыкаюсь лицом в холодный, пыльный линолеум. И впервые за год я позволяю себе сломаться.
Я вою.
Беззвучно, без слез, сотрясаясь всем телом в уродливых, мучительных рыданиях. Беззвучный, животный вой, рвущийся изнутри, ломающий ребра, разрывающий душу на кровавые ошметки. Вою от боли, от бессилия, от одиночества, от любви, которая продолжает жить в моем разорванном сердце, как ядовитый, неубиваемый паразит.
Он подписал.
Все кончено.
Окончательно.
Бесповоротно.
А я… я так и не успела сказать ему, что прощаю.
Или что никогда не прощу.
Я так ничего и не успела.
Глава 2
Цифры.
Ледяные осколки вечности. Бездушные, идеальные, как скальпели в руках бесстрастного хирурга. Они не пляшут — они маршируют по плазменной панели, выстраиваясь в колонны, графики, в безупречный строй моей лжи. Рост прибыли. Захват рынка. Индекс лояльности.
— …таким образом, мы видим органический рост в пределах прогнозируемой дельты…
Я поднимаю руку, и мальчик, этот амбициозный щенок с горящими глазами, замолкает на полуслове. В комнате воцаряется звенящая тишина. Я даю ей повисеть, наслаждаясь тем, как она сгущается, становится вязкой от страха.
— «Органический рост», — повторяю я, и мой голос, тихий и ровный, заставляет их всех вжать головы в плечи. — Это слово, которое придумали неудачники, чтобы оправдать свое топтание на месте. Мне не нужен «органический рост». Мне нужно доминирование. Мне нужно, чтобы конкуренты выли от боли, когда мы будем сжирать их долю рынка. Переделайте. К утру. Все.
Я киваю, давая понять, что аудиенция окончена. Они выходят, не поднимая глаз. Победитель. Титан. Бог.
Я сижу во главе стола из стекла и стали, длинного, как эшафот. Мой кабинет — аквариум на сорок втором этаже, откуда Москва — просто карта под ногами. Игрушечные машинки, муравьи-люди. Отсюда, с высоты моего одиночества, все кажется ничтожным. Управляемым.
Но это ложь.
За стеклом — не город. За стеклом — ПУСТОТА. И она не снаружи. Она — это я. Злокачественная опухоль, которая сожрала мою душу, оставив лишь дорогую оболочку.
Год назад я думал, что задыхаюсь.
Вспышка.
Год назад. Я врываюсь домой, пьяный от триумфа. Мы подписали контракт века. Я — король мира. Я хочу кричать об этом, хочу, чтобы она разделила это со мной. А Лена сидит на кухне. Бледная, с темными кругами под глазами. Она только что со смены. Там умер ребенок.
— Лена! Мы сделали это! Я сделал! — кричу я с порога.
Она поднимает на меня свои серые, бездонные глаза, и в них нет ничего. Ни радости, ни гордости. Только вселенская, нечеловеческая усталость.
— У Ани завтра экзамен, а ты опять выпил, — говорит она тихо. — Игорь, пожалуйста, не шуми.
И в этот момент мой триумф превращается в пыль. Моя победа кажется пошлой, ничтожной на фоне ее ежедневной битвы со смертью. Я — муравей, который построил большой муравейник. А она — богиня, которая держит в руках чужие жизни. И в этот момент я ее возненавидел. Возненавидел за ее силу. За ее величие. За то, что рядом с ней я всегда буду просто… мужем. Функцией.
— Игорь Александрович, вы были великолепны.
Голос Анастасии вырывает меня из прошлого. Ее прикосновение — липкая паутина, от которой хочется содрать с себя кожу. Она подходит сзади, ее пальцы с хищным маникюром впиваются мне в плечи. Это не ласка. Это клеймо. «Мой».
Я дергаюсь, как от ожога.
— Настя, не надо.
Я вскакиваю, отхожу к окну. От ее духов тошнит. Запах приторной лжи и дорогих амбиций.
— Что случилось, милый? — она подходит, и в ее голосе больше нет придыхания. В нем — сталь. — Ты избегаешь меня. Ты обещал, что как только развод будет оформлен…
— Я ничего тебе не обещал, — отрезаю я.
Она усмехается. Холодно, зло.