Имя в барьере

— Открывайте три.

Нутт поставил коробки на стол. У него дрожали руки, но крышки он снял аккуратно. Внутри лежали карточки выпусков: фамилии, даты, номера писем, медицинские отметки, пустые места, где раньше не было даже пустоты. Теперь на верхних карточках были написаны имена, вытащенные ночью из стены.

Ильт Карс.

Верн Арлос.

Мирта Шейн.

Эмрис Вольт.

Нара Кест.

Олвин Рех.

Ещё десятки строчек, которые Сайра успела продиктовать ночью, пока я держала её за руку и писала левой так криво, что Нутт потом тихо спросил, не является ли это отдельным шифром. Я сказала, что это почерк человека после выпускного. Он понял.

Одна сероглазая женщина из комиссии взяла карточку Ильта Карса.

— Семье уже сообщили?

— Мать была в зале, — сказала Квела. — Лиена Карс. Её допустили к архивному свидетельству утром. Тело не возвращено.

Писарь записал.

— Мирта Шейн?

— Отец, Орн Шейн, дал добровольный удар внешнего круга. Требует открыть все письма.

— Требует? — переспросил серый.

Шева тихо сказала:

— Какой грубый человек. После того как его дочь сделали частью стены без письма домой.

Серый сделал вид, что не слышит. Зато писарь, кажется, услышал и записал что-то резче обычного.

Квела положила на стол отдельный лист.

— Первое распоряжение: архивы выпускных назначений открыть семьям исчезнувших. Не копии справок. Полные связки: письма, медицинские записи, маршрутные листы, барьерные отметки. При живом архивариусе и представителе комиссии.

Нутт поднял руку.

— При двух архивариусах.

Все посмотрели на него.

Он покраснел, но руку не опустил.

— Один может испугаться. Или исчезнуть. Или неправильно поставить карточку от страха. Лучше два.

Квела кивнула.

— При двух архивариусах.

Нутт выдохнул так, будто только что удержал собственный маленький барьер.

Дальше пошли распоряжения. Много. Сухие, угловатые, с номерами и подписями. Запрет на закрытые «назначения» без коронной регистрации. Немедленная опись всех выпускных списков за двадцать лет. Медицинская комиссия по предритуальным ожогам. Временное отстранение всех Хранителей, имевших доступ к внутреннему узлу без внешнего свидетеля. Право семей получать не гладкие ответы, а протоколы.

Правда становилась скучной.

И от этого впервые за день мне стало легче.

Красивую правду можно было перебить речью. Скучную, пронумерованную и заверенную двумя усталыми людьми, приходилось таскать по кабинетам, сверять, хранить, бояться потерять. Такая правда плохо горит. Особенно если Нутт стоит рядом с ведром воды и выражением оскорблённого каталога.

Дайр пришёл после комиссии.

Он не вошёл сразу. Постоял у двери, постучал в косяк костяшками и спросил:

— Можно?

— С каких пор ты спрашиваешь разрешения у дверей? — сказала Шева.

— С тех пор как вчера одна дверь оказалась стеной, а стена — родственницей.

— Допустимо.

Он вошёл. На нём была та же форма, только без фамильной накладки Ренков на воротнике. Я заметила это раньше, чем он успел что-то сказать.

— Снял?

Дайр коснулся пустого места.

— Комиссия сняла. Потом я не стал просить вернуть.

— Семья обрадуется.

— Уже обрадовалась письмом в четырёх частях.

— И?

— Первую часть я отдал комиссии. Там угрозы. Вторую тоже. Там просьбы не позорить дом. Третью Сивра забрала как медицинский образец повторяющейся головной боли.

— А четвёртую?

Дайр помолчал.

— Там мать спрашивает, жив ли я.

Шева перестала крутить сухарь между пальцами.

Сивра, стоявшая у шкафа, не обернулась, но её плечи чуть опустились.

— И что ты ответил? — спросила я.

— Что жив. И что буду давать показания против семейных схем Ренков. В таком порядке.

Это было на него похоже. Даже семейный крах разложил по пунктам, чтобы не перепутать нежность с ответственностью.

— Спасибо, — сказала я.

Он нахмурился.

— За что?

— За порядок. Вчера он раздражал меньше обычного.

— Это почти комплимент?

— Не привыкай.

Бреск появился к вечеру.

Его не пустили бы, если бы Сивра не сказала: «Пусть войдёт, пока у меня есть настроение не бросать в него таз». Бреск услышал это, стоя в дверях, и всё равно вошёл. Смелость бывает разной. Иногда это просто способность принять заслуженный таз как часть социальной погоды.

Он выглядел так, будто дом Таль снял с него не защиту, а кожу. Без фамильной броши, без привычной уверенности в плечах, с полосой ожога у запястья от малого договора. В руках держал конверт.

— Меня исключили из наследной очереди, — сказал он.

Шева подняла брови.

— Сразу? А где семейный совет, крики, портреты предков, которые падают со стен от стыда?

— Портрет деда упал два года назад. Плохой крюк.

— Жаль. Было бы красиво.

Бреск посмотрел на Сайру. Она спала. Потом на меня.

— Я дал комиссии копию согласий дома Таль. Полную. Не ту, которую Ордис держал для шантажа.

— Откуда?

— Из семейного сейфа.

— Украл? — спросила Шева с профессиональным интересом.

— Взял без согласия людей, которые подписывали исчезновения студентов. Можете выбрать слово сами.

— Беру «наконец-то».

Он протянул конверт мне.

— Это не извинение.

— Хорошо. У нас тут очередь из плохих извинений, талонов не хватает.

— Это список домов, которые ставили печати рядом с Таль. Не все знали, что именно подписывают. Некоторые знали достаточно.

Я не взяла конверт. Кивнула на Квелин стол.

— Туда. К скучной правде.

Бреск положил конверт на стопку распоряжений.

— Ты останешься? — спросил он.

Вопрос прозвучал слишком неожиданно. Я посмотрела на него, потом на Шеву, Дайра, Сивру, спящую Сайру, на окно, за которым северная стена стояла в вечернем свете и больше не выглядела спокойной. Хорошо. Спокойный вид ей не шёл.

— Да.

Бреск кивнул, будто получил ответ для протокола.

— Под своим именем?

Вот тут в палате снова стало тихо.

Рута Мереч лежала между нами невидимой папкой. Чужое имя, которое провело меня через ворота, прикрыло на зачётах, спасло от первых вопросов, потом стало поводком, ловушкой и удобным словом во рту Ордиса. Рута не была человеком. Но за месяцы я успела носить её так близко к коже, что отказ от неё казался не снятием маски, а перевязкой раны без предупреждения.

— Под своим, — сказала я.

Сайра открыла глаза.

— Наконец-то.

Я повернулась к ней.

— Ты спала.

— Я сестра. Это другое.

Шева ткнула сухарём в воздух.

— Записать: сёстры Нэрисс обладают незаконным слухом.

Сайра попыталась сесть. Сивра сказала:

— Нет.

Сайра легла обратно.

— Хороший лазарет, — повторила она слабее.

Ночью мы с ней остались почти одни.

Шева уснула на стуле с открытым ртом и сухарём в руке. Дайра выгнали давать очередные показания. Бреск ушёл к комиссии. Сивра дремала за ширмой так, как умеют только медики: одним глазом, одной рукой и всем недовольством сразу.

Сайра не спала.

— Тая.

— Здесь.

— Сколько писем?

Я знала, о чём она.

— Моих? Двадцать семь.

— Я не получила ни одного.

— Знаю.

— Я ждала первые месяцы. Потом... — Она замолчала. Пальцы на одеяле сжались. — Потом там было трудно ждать. В стене время не идёт ровно. Оно цепляется. Иногда ты помнишь завтрак в день выпуска лучше, чем своё имя. Иногда наоборот.