Имя в барьере

Я сидела рядом и не знала, куда деть руки. Обнять было нельзя: больно. Шутить хотелось: страшно. Молчать — тоже страшно, но хотя бы честно.

— Я думала, ты забыла меня, — сказала я.

Сайра повернула голову.

— Дура.

— Спасибо. Год ждала семейной нежности.

— Я забывала лицо. Иногда голос. Но не тебя. Это не одно и то же.

Горло сжалось так, что чай, сухари, комиссии и вся Академия стали где-то далеко. Год назад я представляла возвращение Сайры иначе. Мы кричим, плачем, обнимаемся, она рассказывает, кто виноват, я обещаю всех убить, мама ругает нас за грязную обувь. Хорошая, глупая картина. В ней не было серых прожилок под кожей и вопроса, помнит ли сестра мой голос каждый час одинаково.

— Я не вытащила всех, — сказала я.

— Нет.

Спасибо, что не стала утешать.

— Я могла резать дальше.

— Могла. И порвала бы тех, кто ещё держится именем. Или себя. Или край. Выбирай, где тебе неприятнее.

— Везде.

— Умница.

Я коротко засмеялась. Получилось мокро и некрасиво. Сайра протянула руку. Я взяла её осторожно. Она была тёплой. Слишком лёгкой, но тёплой.

— Мы будем записывать, — сказала она. — Пока я помню. Потом Нутт будет проверять. Потом семьи будут спорить с карточками. Потом кто-то найдёт ошибку. Потом ты будешь злиться.

— Прекрасный план. Очень семейный.

— А жить будем между этим.

Я посмотрела на неё.

— Как?

Сайра закрыла глаза.

— Плохо сначала. Потом посмотрим.

Вот это было похоже на правду, которую можно пережить.

Через три дня открыли доску выпусков.

Не рейтинговую. Старую, в северной галерее, куда раньше водили гостей смотреть на блестящие назначения при дворе. Доска была длинная, тёмная, с медными планками по годам. На ней не хватало слишком многих имён. Теперь Нутт стоял на стремянке, Квела держала нижний край списка, писарь комиссии сверял каждую букву, а семьи толпились так тихо, что слышно было, как скребёт резец.

Ильт Карс.

Лиена Карс стояла в первом ряду, обеими руками держась за пустую шаль. Когда имя закрепили на планке, она не заплакала. Просто кивнула, будто сын наконец вошёл в комнату, где его давно ждали, и можно было перестать держать для него место одной силой упрямства.

Верн Арлос.

Мирта Шейн.

Орн Шейн закрыл лицо ладонью. Потом убрал её и сказал:

— Фамилия ровнее.

Нутт, не слезая со стремянки, поправил букву.

— Теперь ровно.

— Спасибо.

— Это моя работа, — сказал Нутт и покраснел так, будто работа внезапно стала чем-то большим, чем пыль и ключи.

Эмрис Вольт.

Нара Кест.

Олвин Рех.

Список шёл дальше. Не все имена были полными. Где-то стояла пометка «подтверждается». Где-то — «голосовое свидетельство Сайры Нэрисс, требует архивной связки». Сивра настояла, чтобы рядом с каждым именем была медицинская отметка: возвращён телом, возвращён именем, состояние неизвестно, требуется семейное подтверждение. Сначала серые из комиссии морщились от такой прямоты. Потом одна мать спросила, что значит «возвращён именем», и Сивра объяснила ей тихо, без красивостей. После этого никто не спорил с формулировкой.

Имя Сайры поставили не первым и не последним.

Сайра сидела в кресле, укутанная пледом, злая от слабости и от того, что кресло катили без её личного одобрения. Я стояла рядом, держала спинку и делала вид, что не боюсь каждого её вдоха.

Нутт посмотрел вниз.

— Готово?

Сайра прищурилась.

— У меня спрашиваете?

— Имя ваше.

Она подумала.

— Пишите.

Резец пошёл по меди.

Сайра Нэрисс.

Год выпуска, который официально отправился при дворе и не отправил ни одной открытки, наконец получил своё украденное имя обратно. Не жизнь целиком. Не здоровье. Не год. Но имя. Иногда мир возвращает долг медными крошками, и приходится брать, чтобы потом требовать остальное.

Эвран стоял у боковой планки.

Перед ним лежала отдельная медная полоска. Не готовая, а с тремя нацарапанными вариантами. В старом журнале передачи обязанностей имя прежнего старосты всё ещё держалось пустотой, но после ночного снятия швов пустота перестала быть гладкой. На копии Нутта проступили две буквы имени, потом кусок фамилии, потом пометка почтовой комнаты о неотправленном письме семье Осан. Эвран принёс всё это комиссии так осторожно, будто бумага могла снова испугаться и притвориться приличной.

— Полностью не выходит, — сказал он. — Но я помню, что звал его Кирт. Не всё время. Когда смотрю прямо на пустую строку, забываю. Когда отворачиваюсь — помню.

Сероглазая женщина из комиссии сверила три листа.

— Кирт Осан, с пометкой неполного восстановления и обязательной проверкой по семейному архиву.

Эвран кивнул так, будто ему разрешили вдохнуть.

— Сюда? — спросил Нутт.

— Да, — сказал Эвран.

— Вы уверены в годе?

— Нет. Но уверен, что он был.

Нутт посмотрел на Квелу.

Квела сказала:

— Ставьте в год с пометкой проверки. Отсутствие полной даты больше не повод для отсутствия человека.

Эвран выдохнул.

— Спасибо.

Шева шепнула мне:

— Наш староста научился просить.

— Не пугай его. Он только начал.

Новый договор прочитали после имён.

Не я. И слава всем треснутым кружкам лазарета. Речь поручили Квеле, потому что она умела делать из страшных вещей рабочие распоряжения, а это сейчас было нужнее вдохновения.

Она стояла перед доской и читала сухим голосом:

— Барьерный контур Северной Академии до завершения коронного суда и полного ремонта работает только на временных добровольных распорках. Каждый доброволец подтверждает участие публично, полным именем, при медицинском свидетеле и архивной записи. Согласие действует до следующего подтверждения. Право выхода из контура сохраняется до момента принятия конкретного удара нагрузки. Потери памяти, магии, здоровья и личных деталей записываются без сглаживания.

Шева наклонилась ко мне:

— Без сглаживания. Красота.

— Ты плачешь?

— У меня нос после внешнего круга.

— Конечно.

Квела продолжала:

— Ни один студент, выпускник, служащий или Хранитель не может быть включён во внутренний узел по приказу, рейтингу, семейному согласию или закрытому назначению. Чёрный спектр Тайры Нэрисс до отдельного решения комиссии не является основанием для изоляции без открытого протокола.

Вот теперь на меня посмотрели все.

Очень мило. Я столько месяцев старалась быть незаметной, а закончила тем, что моё имя прочитали перед семьями пропавших, комиссией и доской выпусков. Если где-то существовал бог скромных планов, он подавился чаем.

— Нэрисс, — сказал один из серых. — Вы подтверждаете, что остаётесь свидетелем до окончания расследования?

Я посмотрела на Сайру. Она сидела бледная, с упрямо поднятым подбородком. На Шеву, которая делала вид, что не волнуется. На Дайра без фамильной накладки. На Бреска без дома за спиной. На Эврана рядом с полоской Кирта Осана, где каждая буква ещё держалась на проверке. На Нутта с медной пылью на рукаве. На Сивру, уже готовую ругаться, если я скажу что-нибудь вредное для здоровья.

— Подтверждаю.

— Под каким именем?

Я почти улыбнулась.

— Тайра Нэрисс. Руту Мереч сдайте в архив как неудачную канцелярскую фантазию.

Нутт кашлянул.

— Для фантазий у нас другой раздел.

Шева не выдержала и засмеялась. Сайра тоже. Тихо, с кашлем, но засмеялась. Смех пошёл по галерее осторожно, как человек по тонкому льду. Не праздник. Не прощение. Просто воздух, который наконец нашёл щель.