Имя в барьере

Позже, когда люди разошлись к архивам, заявлениям, плачу и коронным печатям, я осталась у доски.

Северная стена за окнами стояла всё та же: серая, огромная, упрямая. В ней ещё были швы. В ней ещё были голоса, которые мы не разобрали. Под ней стояла временная распорка, и каждый удар ветра напоминал, что край держится не на чуде, а на работе, сроках, списках и людях, которые могут устать.

Сайра подъехала на своём кресле сама. Медленно, криво, зато с таким видом, будто колёса обязаны гордиться.

— Сбежала от Сивры? — спросила я.

— Переговоры.

— Ты сказала «я только на минуту»?

— Я сказала «если вы меня не пустите, я начну петь».

— Жестоко.

Она остановилась рядом. Мы смотрели на наши имена на доске. Две Нэрисс. Одна поступила под чужой маской. Другая вернулась из стены не совсем целой. Семейная симметрия, как обычно, с плохим вкусом.

— Что дальше? — спросила Сайра.

Раньше я бы ответила быстро. Найти, вскрыть, украсть, убежать, спасти. Удобные глаголы для человека, который ещё не дошёл до утра после спасения.

Теперь впереди были комиссии, архивы, барьерные расчёты, мамино письмо, которое я пока боялась открыть, Сайрины провалы памяти, мой Чёрный спектр под открытым протоколом, злые семьи, испуганные студенты и Академия, которая слишком долго питалась чужим молчанием, чтобы стать честной за одну ночь.

— Дальше, — сказала я, — мы будем очень скучными.

Сайра посмотрела на меня.

— Это угроза?

— План. Будем записывать имена, спорить с комиссиями, заставлять Хранителей писать полные отчёты, лечить тебя, ругаться с Сиврой, слушать Шеву, когда она делает вид, что не заботится, и не давать Дайру превращать всё в таблицу без полей для человеческой глупости.

— А Бреск?

— Бреску дадим отдельное поле. Большое.

Сайра улыбнулась. Потом стала серьёзной.

— А если стена снова попросит?

Я посмотрела на север.

— Тогда она попросит вслух. При свидетелях. С медицинской фиксацией и правом сказать нет.

Сайра молчала долго.

— Хорошо, — сказала она.

Внизу, у двора, Лиена Карс стояла перед открытым архивным столом. Нутт показывал ей карточку сына двумя руками. Орн Шейн спорил с писарем о букве в фамилии Мирты. Эвран прикреплял временный список к боковой доске. Шева отбирала у какого-то юного Хранителя печать, потому что тот пытался поставить её поверх имени, а не рядом. Дайр что-то объяснял Квеле на схеме распорки, и Квела слушала, не перебивая. Бреск держался в стороне, но когда пожилая женщина уронила папку, он поднял её и не попытался сделать из этого сцену. Академия не стала хорошей за три дня, зато у неё впервые не хватало рук, чтобы разнести всю правду по столам, доскам и протоколам.

Я положила левую руку на край доски. Медная планка была тёплой от солнца. Не от шва. Не от чужого имени, зажатого внутри. Просто от солнца.

— Пойдём? — спросила Сайра.

— Куда?

— В лазарет. Пока Сивра не написала на нас жалобу.

— На тебя. Я тут официально свидетель.

— Свидетели тоже падают в обморок, если выпендриваются.

— Семь минут старшинства плохо влияют на характер.

— Зато хорошо на память. Иногда.

Она сказала это легко, почти как шутку. Почти.

Я взялась за ручки кресла. Впереди скрипнула дверь галереи, кто-то позвал Квелу, кто-то снова произнёс имя Ильта Карса, проверяя ударение. Снаружи ветер бился о стену и не находил входа.

Мы пошли обратно медленно. Очень медленно. Так медленно, что любой прежний выпускной распорядитель умер бы от стыда за темп.

Ничего.

После пропавшего выпуска Академии полезно было научиться ждать живых.