Имя в барьере

Глава 20: Пропавший выпуск

Утро после конца света началось с того, что кто-то принёс в лазарет чай.

Это было настолько нахально нормально, что я минуту смотрела на кружку и ждала подвоха. Чай дымился. Кружка была треснутая у ручки. На блюдце лежал сухарь, похожий на строительный материал для маленьких, но очень унылых домов. Никаких рун, печатей, тайных клятв и чёрных швов. Просто чай.

— Пить, — сказала Сивра.

— Это медицинское назначение или угроза?

— Да.

Я взяла кружку левой рукой. Правая лежала на колене, перебинтованная так плотно, будто Сивра пыталась не вылечить её, а убедить в приличном поведении. Под повязкой метка Ордиса больше не шептала. Она болела. Простая, честная боль без административных амбиций.

В соседней койке спала Сайра.

Спала — это громкое слово. Она проваливалась в тишину на несколько минут, потом открывала глаза и спрашивала, где стена. Сивра отвечала каждый раз одинаково:

— В трёх корпусах от вас. Лежит, не пишет жалобы.

Сайра моргала, принимала это как спорное, но допустимое сведение, и снова уходила в сон. На подушке её волосы казались чужими: выгоревшие почти до белого, спутанные, с серой пылью у висков. Год назад она заплетала косу так туго, что мама называла её «девочка-узел». Сейчас любая лента выглядела бы слишком тяжёлой.

Я пила чай и слушала Академию.

Она впервые за мою память не делала вид, что всё идёт по расписанию. В коридорах бегали не студенты на зачёты, а Хранители с пустыми лицами, преподаватели с чужими папками, представители короны с золотыми цепями и выражением людей, которым ночью положили в руки не власть, а грязную тряпку и сказали: вытрите, пока пахнет. Главный зал закрыли. Внутренний узел запечатали тремя внешними замками и одной табличкой «Вход запрещён». Табличка, конечно, была главным элементом безопасности. Академия веками доверяла бумаге больше, чем людям.

Ордиса увели на рассвете.

Не красиво. Не в цепях через весь двор, не под крики семей, не с ректорской мантией, сорванной с плеч. Квела приказала двум Хранителям снять с него печать доступа, представитель коронной комиссии прочитал временное отстранение до суда, а Ордис стоял и смотрел на северную стену так, будто она плохо решила задачу.

Я видела это из окна лазарета. Сивра запрещала мне вставать, поэтому я сидела на подоконнике. Разница медицински огромная.

Ордис ни разу не посмотрел наверх. Не на меня, не на Сайру, не на зал, где семьи всю ночь повторяли имена. Его увели через боковую арку, ту самую, где вчера гости проверяли пригласительные. Очень удобно: Академия наконец использовала парадный контроль по назначению.

— Жаль, — сказала Шева у меня за спиной.

Я вздрогнула и едва не пролила чай.

— Тебя учили входить тихо в лазарет или ты сама развила преступный талант?

— Меня учили не раздражать больных. Я провалила курс.

Она присела на край соседней табуретки. Под левым глазом у неё расплывался синяк, нос был заложен после вчерашнего внешнего круга, а волосы торчали так, будто Шева спорила с расчёской и победила морально.

— Почему жаль? — спросила я.

— Хотела, чтобы его провели через главный зал. Там одна госпожа в зелёной шляпе держала сумочку так, будто собиралась внести вклад в правосудие.

— Сумочкой?

— Тяжёлой. С бисером. Я уважаю подготовленных граждан.

Сивра, не оборачиваясь от стола с бинтами, сказала:

— Если кто-нибудь ударит отстранённого ректора сумочкой, я не буду оформлять это как несчастный случай.

— А как?

— Как общественно понятную травму.

Шева удовлетворённо кивнула.

— Вот поэтому медицинские записи важны.

На соседней койке Сайра открыла глаза.

— Тая?

Я поставила кружку так резко, что сухарь подпрыгнул.

— Здесь.

Она повернула голову на голос. Не сразу нашла меня взглядом. Зрачки двигались чуть медленнее, чем должны были, будто мир приходил к ней с задержкой и по плохой дороге.

— Ты опять сидишь на окне?

У меня внутри что-то хрустнуло. Не больно. Так трескается лёд в ведре, когда его наконец занесли в тепло.

— Это медицинская процедура. Проветривание младшей сестры.

— Ты младшая на семь минут.

— И эти семь минут были лучшими в твоей жизни, пока я не появилась и не подняла качество семьи.

Сайра слабо фыркнула. Потом закашлялась. Сивра оказалась рядом быстрее, чем я успела встать. Проверила пульс, дала ей глоток воды, посмотрела на чёрную пыль на платке и нахмурилась так, что сама смерть, будь она в палате, записалась бы на приём заранее.

— Не разговаривать долго, — сказала она.

Сайра посмотрела на неё.

— Вы всегда такая радостная?

— Нет. Сегодня у меня праздник.

— Какой?

— Пациентка задаёт глупые вопросы. Значит, мозг работает.

Сайра закрыла глаза. Улыбка у неё вышла тонкая, почти прозрачная.

— Хороший лазарет.

— Мы стараемся не убивать тех, кого только что вытащили из стены, — сказала Сивра. — Академия считает это новшеством.

Шева подняла палец.

— Записать в новый устав.

Сивра уже записывала.

Комиссия пришла ближе к полудню.

Трое в серых дорожных мантиях, один королевский писарь с глазами человека, который ночью понял, что его чернил не хватит, и Квела. Квела выглядела хуже всех и держалась лучше всех. На щеке у неё был тонкий ожог от внешнего замка, мантия порвана у рукава, волосы убраны криво, зато голос оставался таким ровным, что на него можно было ставить чашки.

— Тайра Нэрисс, — сказала она.

Я всё ещё вздрагивала от своего имени в чужом рту. Ничего, привыкну. Наверное. Или буду каждый раз выглядеть как человек, которому внезапно вернули потерянный ботинок.

— Здесь.

Королевский писарь поднял перо.

— Подтверждаете, что поступили в Академию под именем Руты Мереч?

— Подтверждаю.

— Рута Мереч существовала?

— В документах — да. В природе — нет. У природы и без того достаточно проблем.

Перо остановилось.

Квела сухо сказала:

— Записывайте: «личность не подтверждена исходными списками».

Писарь послушно записал. Уже учился.

— Подтверждаете, что обладаете даром Чёрного спектра?

В палате стало тихо. Даже Шева перестала дышать так демонстративно.

Я посмотрела на правую руку. Бинт был белым, но под ним кожа помнила чёрный удар, медную дугу, собственную метку, которая шипела, когда я её резала. Прятаться дальше было бы смешно. Не весело, а именно смешно: как закрывать зонтиком дыру в крыше.

— Подтверждаю.

Перо заскрипело.

— Чёрный спектр запрещён к самостоятельному применению в учебных контурах, — сказал один из серых.

— Вчера он был запрещён к применению во время спасения барьера?

Серый открыл рот.

Квела посмотрела на него.

Он закрыл рот. Человек с перспективами.

— Вопрос о статусе дара будет отдельным слушанием, — сказала Квела. — Сейчас фиксируем события выпускной ночи и список неотложных распоряжений.

— Список, — повторил писарь с тоской.

Нутт вошёл в палату с тремя коробками архивных карточек и видом человека, который не спал, не ел и всё равно готов умереть за правильную нумерацию.

— Простите. Мне сказали принести первичные связки.

— Кто сказал? — спросил серый.

Нутт моргнул.

— Вы.

— Я сказал одну коробку.

— В одной коробке будет ложная выборка.

Серый посмотрел на Квелу.

Квела сказала: