Имя в барьере

Квела ответила не сразу.

— Возраст?

— Сорок восемь.

— Болезни сердца, лёгких, барьерные ожоги?

— Куратор, у нас мало времени!

— Именно поэтому отвечайте.

Женщина всхлипнула и ответила. Сивра быстро добавила:

— Пульс слышу. Ставьте её на дальнюю метку, не ближе.

Потом мужской голос:

— Орн Шейн. Отец Мирты.

— Добровольно? — спросила Квела.

— Да.

— Полностью.

— Добровольно, с именем, без права потом кричать, что меня обманули. Так?

— Почти прилично, — сказала Шева.

Кто-то из старших студентов назвал себя следом. Потом ещё один. Не толпа. Толпа не стала вдруг благородной. Большинство стояло и боялось, и это было честно. Несколько человек вышли, потому что услышали имена, которые годами лежали у них вместо писем, или потому что успели понять: если сейчас все спрячутся за чужую жертву, Ордис победит даже под арестом.

Квела принимала каждого как ножом резала:

— Имя. Согласие. Метка. Не геройствовать. Один удар. Отойти по команде.

Внешний круг расширился.

Не красиво. Неровно. С паузами, плачем, руганью, медицинскими уточнениями и Шевиным «левой ногой на метку, не на мой ботинок, спасибо». Но расширился.

Барьер выдохнул.

Я сняла последний слой над Сайриным именем.

Стена открылась не дверью.

Двери — это для домов, у которых приличное воспитание. Стена просто перестала быть стеной на кусок шириной в плечи. Изнутри выпала рука. Худая, с серыми прожилками под кожей, пальцы вцепились в край медной кромки.

Я схватила её левой.

— Сайра.

— Не тяни, — прошептала она. — Сначала край.

— Я год тебя ищу, а ты сейчас командуешь порядком спасения?

— Да.

— Ненавижу семейные привычки.

Она попыталась усмехнуться. Кажется. Лица я ещё не видела, только прядь волос, выгоревшую почти до белого, и плечо в обрывке формы, которой год назад, наверное, гордилась вся наша семья. Форма была вшита в стену тонкими серыми нитями.

Я резала.

Не все нити были её.

Вот где стало плохо.

Сайра держалась не одна. Вплетённые годы лежали слоями. Чьи-то имена после снятой плёнки вспыхивали и гасли. Чьи-то голоса благодарили, ругались, звали матерей, требовали открыть окно, вспоминали смешные мелочи и вдруг обрывались. Обратный ход не был дорогой домой для всех. У некоторых дома уже не осталось даже в теле стены.

Я хотела закрыть глаза.

Не закрыла.

Если уж мы вытащили правду в зал, смотреть на неё тоже входило в стоимость.

— Тая, — сказала Сайра. — Хватит. Дальше сама.

— Нет.

— Дальше сама, я сказала.

Она сжала мою руку. Слабо. Ужасно слабо.

— Я держала год. Ещё один край удержу. Режь правее.

Правее был не её шов.

Там висели чужие имена, слишком тонкие, почти прозрачные.

— Они не выйдут, — сказала я.

Сайра молчала.

И это было хуже ответа.

Я сняла плёнку с правого края. Не освобождение. Имя. Право быть названным, даже если тело уже не вернётся.

— Эмрис Вольт, — сказал узел.

— Нара Кест.

— Олвин Рех.

Где-то наверху люди повторяли имена, чтобы они не падали обратно в стену. Сначала нестройно. Потом громче. Зал, который ещё недавно хлопал выпускникам, теперь держал чужие имена во рту, как горячие угли. Может быть, это и был первый настоящий урок Академии за вечер.

Сайра вывалилась из стены мне на руки.

Я не удержала бы её, если бы Хранитель у плеча не подхватил с другой стороны. Тот самый, который минуту назад тащил меня к кольцу. Лицо у него было серое.

— Осторожно, — сказал он.

— Надо же, — выдохнула я. — Словарь обновился.

Он не ответил.

Сайра весила почти ничего. Это было неправильно. Сёстры-близнецы должны весить примерно одинаково, спорить одинаково громко и бесить родственников синхронно. Сайра лежала на камне, открывала глаза и смотрела мимо меня, будто зрение ещё не решило, на какой стороне стены работать.

— Тая?

— Здесь.

— Ты постарела.

Я всхлипнула и почти рассмеялась.

— На год.

— Не идёт.

— Лежи молча, неблагодарная выпускница.

Сверху Квела крикнула:

— Внешний круг, отход по одному! Ренк, первый край держать до снятия дальних меток. Грай, вниз, как только край закрепится. Нужен лазарет.

— Услышала, — ответила Сивра.

Ордис стоял у третьего кольца и смотрел на Сайру.

Не на меня. На неё.

В его глазах было то, чего я не ждала: не раскаяние, не ужас, а растерянность человека, у которого инструмент вдруг оказался человеком после всех подписей.

— Барьер, — сказал он глухо.

Пол под нами дрогнул.

Но не раскрылся.

Снаружи внешний круг держал распорку. Неровную, временную, сделанную из добровольных имён, чужих слёз, медицинской ругани и Квелиной печати. Не решение на века. Даже не ремонт. Скорее подпорка под шкаф, который наконец признали шкафом, а не священной горой.

Зато Изнанка не вошла.

Сайра кашлянула. На губах выступила чёрная пыль.

— Не все, — сказала она.

Я знала.

— Я слышала.

— Запиши.

— Что?

— Имена. Пока помню.

Она закрыла глаза, и я впервые за год испугалась не стены, не Ордиса, не Бездны, а обычной тишины после чужого выдоха.

— Сайра.

— Не драматизируй. — Голос был еле слышный. — У тебя плохо получается.

Я наклонилась к ней, держала её руку и слушала, как наверху зал повторяет имена тех, кого уже нельзя вытащить телом.

Снаружи командовали коротко и зло. Квела снимала дальние метки по одной, Сивра называла пульс, Дайр повторял номера краёв, Шева ругалась на тех, кто пытался помочь красивее, чем умел стоять. Потом внешний замок щёлкнул иначе: не победно, а скучно-надёжно, как засов на кладовой. Распорка осталась в стене без живых ладоней на каждой метке.

Ордис медленно опустился на колено.

Не перед нами. Перед кольцом, которое не успело закрыться.

Квела вошла через дверь внутреннего узла первой. За ней Сивра, с сумкой, фартуком и лицом человека, который сейчас запретит смерти плохо оформленные действия.

— Живая? — спросила она.

— Спорит, — сказала я.

— Значит, живая.

Шева появилась за ней, бледная, с кровью из носа и выражением, которое обещало кому-нибудь очень плохой разговор.

— Ну что, — сказала она. — Выпускной удался. Цветы, правда, подвели.

Дайр вошёл последним из наших. Он посмотрел на футляр у стены, на меня, на Сайру, потом на третье кольцо.

— Скоба не записала всплеск, — сказал он.

— Зато зал записал, — ответила я.

Он кивнул.

И почему-то именно это кивание окончательно сказало мне: мы не победили. Мы удержали край.

Но край был наш.