Имя в барьере

Бреск подошёл к первой белой метке. Пол под его сапогом ответил коротким звоном. Табличка перед ним мигнула.

**Первый кандидат.**

Никакого имени. Даже тут Академия предпочитала должности людям. Удобно: должность не кричит, когда её кладут в стену.

— Не входите дальше, — сказал Дайр.

— Я не собирался.

Бреск всё равно отступил на полшага. Быстро. Без спора.

На второй метке лежала тонкая перчатка. Пустая, с серой вышивкой по манжете. Я видела такие у Хранителей. Правая рука кандидата, по сигналу. Очень мило. Даже перчатка была готова помочь человеку перестать быть человеком.

Третья метка стояла ближе к стене.

И вот там шов повернулся ко мне.

Не физически. Камень остался камнем. Медные кольца не сдвинулись. Куратор в коридоре не закричал. Но внутри правой повязки метка Ордиса дёрнулась так, будто её наконец позвали по настоящему имени.

На тёмном камне проступила тонкая линия.

Не Сайрин голос. Не считалка. Не знакомое тепло пустой строки. Линия шла от третьей метки к стене и ложилась ровно туда, где вчера в турнирном сегменте открывался старый разрез.

Дайр увидел не линию, а моё лицо.

— Что?

— Она примеряет.

Бреск повернулся.

— Кто?

— Стена. Или то, что здесь изображает воспитанную стену.

Я сделала шаг назад.

Линия не исчезла.

Она потянулась не за телом. За возможностью. Так тянутся портные за тканью, когда уже решили, что из тебя получится приличная форма, и забыли спросить, хочешь ли ты стать рукавом.

Правая рука горела под бинтом. Левая ладонь, вчера обожжённая контрольным кольцом, стала холодной. Чёрный спектр не поднялся. Он будто стоял у края и смотрел на зазор, который ему приготовили.

Не нож в моей руке.

Нож из моей руки.

Я сглотнула.

— Ренк.

— Вижу реакцию по воздуху. Не вижу линию.

— Третья метка. К стене. Меня считают ближним свидетелем?

Дайр побледнел.

— Нет.

— Очень технический ответ.

— Ближний свидетель не должен быть инструментом закрытия. Его ставят рядом, чтобы контур забрал остаточную волю отказа. Если шов реагирует на вас с третьей позиции, Ордис меняет схему.

Бреск сказал:

— Он вчера назвал её внеочередной готовностью.

— Значит, не ждёт конца года, — ответил Дайр.

Было приятно, что все теперь повторяли плохие новости друг другу. Так они хотя бы не скучали.

Я хотела подойти к третьей метке и посмотреть ближе. Это было очень глупое желание, поэтому я почти его уважала.

Дайр поймал меня за рукав раньше, чем я успела сделать шаг.

— Нет.

— Я только посмотрю.

— Именно это вы обычно говорите перед тем, как Академия получает новый повод завести журнал.

Бреск неожиданно добавил:

— Не трогайте.

Я посмотрела на него.

— Таль, вы переживаете?

— Я хочу, чтобы вы дожили до того момента, когда выполните свою часть сделки.

— Вот теперь узнаю.

В коридоре скрипнул стул.

Дайр отпустил мой рукав.

— Уходим.

Бреск щёлкнул пряжкой ещё раз, будто закрывал запись. Мы вышли тем же ходом. Куратор даже не поднял голову.

— Раннее завершение? — спросил он.

— Первый кандидат осмотрел схему, — сказал Бреск. — Дальнейший вход по сигналу.

Куратор кивнул.

Я никогда раньше так не ценила скучных людей с низкой любознательностью.

До стеклянной галереи мы дошли молча. Там нас уже ждали.

Не Хранители. Хуже.

Эвран с листом.

Он выглядел так, будто бумага в его руке только что призналась в убийстве, а он обязан был внести это в расписание.

— Мереч Рута, — сказал он официально.

— Если это приглашение на завтрак, я требую адвоката.

— Внеочередная проверка переводных документов. По распоряжению ректора. Я должен сопроводить вас после третьего колокола в кабинет проверок.

Шева появилась из бокового коридора так быстро, что я почти услышала, как она всю ночь тренировалась возникать из злости.

— Основание?

Эвран посмотрел на неё. Потом на меня. Потом на Бреска, и тут его лицо стало ещё суше.

— Несоответствие исходного училищного списка и архивной копии перевода.

Вот и всё.

Моя легенда не рухнула. Её аккуратно поставили на край стола и придержали пальцем.

— Публично? — спросил Дайр.

— Нет.

— Почему? — спросила Шева.

Эвран сжал лист.

— Потому что распоряжение закрытое.

Бреск тихо сказал:

— Потому что она нужна ему живой и отдельно.

Никто не стал спорить.

Эвран продолжил уже не старостинским голосом:

— До завершения выпускных процедур выезды из Академии закрыты для всех студентов Первого Ранга. Включая служебные пропуска, медицинские сопровождения и семейные вызовы.

— Какая забота, — сказала я. — Никто не потеряется по дороге к стене.

Эвран не улыбнулся.

— Дайр Ренк временно снят с допуска к барьерным мастерским и закрытым ремонтным приложениям как семейно заинтересованное лицо.

Дайр взял лист.

Прочитал.

Вернул.

— Формулировка правильная.

— И мерзкая, — сказала Шева.

— Одно другому не мешает.

У Дайра дрогнул палец на краю папки. Очень мало. У него даже злость была аккуратной, и от этого хотелось разбить что-нибудь за него.

— Когда вступает? — спросил он.

— Уже.

— Мои текущие записи?

— Должны быть сданы куратору Трасс или ректорской канцелярии до вечернего блока.

— Квеле, — сказала я.

— Если успеете раньше канцелярии, — ответил Эвран.

Это был не приказ. Это была щель. Старосты, оказывается, тоже умели открывать боковые ходы, только бумажные.

Нутт нашёл нас у лестницы к архивному крылу через десять минут. Или мы нашли его, потому что человек, который пытается выглядеть как часть стены, обычно слишком сильно старается.

Он прижимал к груди тонкую папку и дышал так, будто бежал не по лестнице, а от собственной совести. На этот раз совесть, видимо, догоняла.

— Рута Мереч, — сказал он.

— Сегодня все любят это имя.

— Нет. В этом и проблема.

В коридоре для такой проблемы было слишком много ушей. Эвран молча открыл ближайшую пустую аудиторию старого расписания, Бреск вошёл последним и остался у двери, будто сам ещё не решил, охраняет он нас или выход.

Шева закрыла дверь. Дайр положил свою папку на стол. Бреск не отходил от порога. Не как охрана. Как человек, который впервые понял, что дверь иногда важнее центра комнаты.

Нутт раскрыл папку.

— Исходный училищный список. Тот, откуда переводилась Рута Мереч.

— И?

— Её там нет.

Слова вышли маленькими. Очень маленькими для такой большой неприятности.

Я села на край стола.

— Никогда?

— Никогда. В архивной копии перевода она появляется отдельным листом. Хорошо сделанным. С печатью. С подписью. С правильной грязью на сгибе. Но в исходном списке училища такого имени нет.