Имя в барьере

Нутт поднял руку.

— Я могу немного убежать и вернуться?

— Можешь, — сказала Шева. — Но без доказательств.

— Справедливо.

Мы вышли из аудитории по одному. Так было безопаснее и глупее одновременно, что Академия наверняка одобрила бы как компромисс.

У лазарета Сивры уже не было за столом. Дверь в малый отсек закрыта. На лавке у стены лежал чистый бинт и маленькая записка: **Не трогать правой рукой. Это не совет.**

— Дайр, у тебя конкуренты, — сказала Шева.

— У Грай формулировка лучше, — ответил он.

Я взяла бинт левой рукой.

В этот момент метка под повязкой дёрнулась.

Не к стене. Не к лазаретному журналу. К коридору за восточной лестницей.

Квела Трасс стояла там, где только что никого не было. Возможно, она пришла обычным путём. Возможно, стены просто решили сэкономить ей шаги. В руках у неё не было листов. Это почему-то пугало сильнее.

— Дорн, Ренк, Лом, Ард, — сказала она. — У всех вас внезапно нашлись разные причины стоять возле лазарета.

— Здоровье объединяет, — сказала Шева.

Квела даже не моргнула.

— Мереч. Со мной.

Дайр сделал шаг.

— Куратор...

— Ренк, если вы сейчас зададите ещё один вопрос, ответ придётся оформить.

Он остановился. Не от страха. От понимания. Иногда это хуже.

Я пошла за Квелой до поворота. Она не увела меня далеко: всего к узкому окну между лестницей и служебной нишей. За стеклом виднелась северная стена. Днём она выглядела почти прилично, если не знать, сколько чужих имён умеет держать под каменной кожей.

— Вы собираете медицинские и архивные хвосты, — сказала Квела.

— Это вопрос?

— Нет. Вопрос будет сейчас.

Я прижала новый бинт к ладони.

— Тогда задавайте.

Квела посмотрела не на лицо. На повязку.

— Когда ваш Чёрный спектр касается барьерного шва, он убирает повреждение или убирает место, где шов должен помнить повреждение?

Воздух стал тонким.

Не от угрозы. От точности.

Так Ордис не спрашивал. Ордис проверял легенду, пользу, пригодность. Квела спрашивала механизм. Не «кто вы такая», не «что вы украли», не «где Сайра». Она ударила в то место, куда я сама боялась смотреть.

— Если я отвечу, — сказала я, — вы оформите меня?

— Если вы не ответите, я всё равно увижу на шве.

— Это должно успокаивать?

— Нет.

Она достала из кармана маленькую серую пластину. Ту самую? Нет. Похожую. Без насечек, с тонкой трещиной через угол.

— Внешний шов сегодня ночью даст свежий скол. Учебные контуры его замажут. Ненадолго. Ваш дар может показать, что именно мы замазываем.

— Мы?

Квела посмотрела в окно.

— Не радуйтесь. Это пока грамматика.

Метка под повязкой снова дёрнулась. Тихо, болезненно, как нитка, которую зацепили изнутри.

За поворотом Шева что-то резко сказала Дайру. Нутт шуршал, Эвран отвечал ровно. Живые люди. Чужие руки. Чужие риски, которые я уже не имела права прятать в коридоре.

— Я не знаю, что именно убираю, — сказала я.

Квела повернулась ко мне.

— Хорошо.

— Это плохой ответ.

— Это честный.

Она спрятала пластину.

— После вечернего блока будете у восточной служебной лестницы. Без Дорн. Без Ренка. Без старосты. Если придёте с героической толпой, я сдам всех по обычной процедуре и у вас останется только чувство моральной правоты. Оно плохо держит барьер.

— А если я не приду?

— Тогда шов всё равно треснет.

Квела ушла первой.

Я осталась у окна с новым бинтом в левой руке и старой болью под правой. За стеклом стена молчала. Уже не пусто. Рабоче.

Шева вышла из-за поворота.

— Что она хотела?

Я посмотрела на неё. После вчерашнего врать стало труднее. Неприятное последствие дружбы, о котором в учебных брошюрах почему-то не пишут.

— Проверить, что делает Чёрный спектр с настоящим швом.

— Ночью?

— После вечернего блока.

— Без нас?

— Она так сказала.

Шева взяла у меня бинт и сама начала перевязывать ладонь.

— Тогда у нас есть время решить, как не выполнить это глупо.

Я почти засмеялась, но повязка скрипнула под Шевиными пальцами, и смех остался там же, где обычно лежали хорошие идеи: рядом, но не в доступе.

В коридоре пахло мятой, клеем и бумагой, которую ещё не успели растворить. Где-то в пустой аудитории Эвран прятал переплётный мусор в журнал перемещений, Нутт, вероятно, извинялся перед шкафом, Дайр сверял семейные печати с тем лицом, с которым люди читают неприятные письма от мёртвых родственников, а Сивра охраняла двух младших студентов от нашего желания быть правыми.

Команда выглядела ужасно, с перекошенными задачами, чужими страхами и расписанием, которое уже пыталось нас съесть. Зато впервые эта беда была не только моей.