Имя в барьере

Глава 12: Куратор без сказок

После вечернего блока Академия сделала вид, что день закончился.

Это была наглая ложь, но у Академии с ложью отношения вообще были семейные. Коридоры пахли ужином, мокрой шерстью плащей и тем особым студенческим облегчением, которое появляется, когда человек пережил расписание и теперь считает себя почти бессмертным до утра.

Я сидела в комнате 4-17 и смотрела на правую ладонь.

Ладонь смотрела обратно из-под повязки, насколько это вообще возможно для части тела, завернутой в бинт и лазаретные угрозы. Сиврина записка лежала рядом: **Не трогать правой рукой. Это не совет.** Я пыталась придумать, можно ли считать поход к настоящему барьерному шву «не трогать», если заранее настроиться на моральное сопротивление.

Не получалось.

Шева сидела на полу у двери и точила карандаш ножом. Ножом она точила всё: карандаши, терпение, атмосферу.

— Ты слишком тихая.

— Экономлю голос для крика.

— Крик тоже план?

— Запасной.

Она сдула стружку с колен.

— Квела сказала без нас.

— Да.

— Ты сказала мне правду.

— Да.

— Значит, если ты сейчас уйдёшь одна и не вернёшься, я буду считать это нарушением договора.

— У нас есть договор?

— Уже есть. Я только что его придумала.

Это было очень похоже на Шеву: если мир не выдаёт подходящий документ, она делает свой и смотрит так, будто печать у неё в кулаке.

Я взяла левую перчатку. Правую трогать не стала. В комнате было тепло, но пальцы всё равно казались чужими.

— Она сдаст всех, если я приду с толпой.

— Мы не толпа.

— Дайр, Эвран, Нутт и ты уже выглядите как плохой список для допроса.

— Нутт может сойти за мебель.

— Мебель не извиняется перед шкафами.

Шева хмыкнула, но карандаш отложила.

— Тогда так. Я не иду за тобой.

— Спасибо.

— Я иду до места, где меня можно не заметить.

— Шева.

— Не спорь. Я умею не идти за людьми громче, чем некоторые ходят.

Она была права. Это раздражало. Впрочем, сегодня меня раздражало почти всё: стены, бинты, Квела, собственная привычка соглашаться на опасные предложения просто потому, что они хотя бы были конкретными.

В коридоре было пусто не до конца. Пустой коридор в Академии всегда подозрителен: или все наконец легли спать, или тебя уже записали в нужный журнал. У поворота к восточной служебной лестнице горела одна узкая лампа. Свет от неё падал на камень полосой, как плохо выстиранный бинт.

Квела Трасс ждала у лестницы.

Не пряталась, не выглядела тайной союзницей и вообще не делала ничего, что облегчило бы мне жизнь. На ней был тёмный рабочий плащ без знаков факультета, волосы убраны под ремень у затылка, на левой руке тонкая перчатка с медной нитью по шву. В другой руке — короткий фонарь с серым стеклом.

— Опоздали на семь вдохов, — сказала она.

— Я считала зубами. Они спорили.

Квела посмотрела мимо меня.

— Дорн.

Шева вышла из тени так, будто тень сама решила стать недовольной.

— Я не с ней.

— Вы на расстоянии трёх шагов.

— Это академическая погрешность.

— Ещё шаг — будет дисциплинарная.

Шева открыла рот.

Я подняла левую руку.

— Я вернусь.

— Это не обещание, — сказала Шева.

— Тогда это плохая приманка.

Она посмотрела на Квелу.

— Если она не вернётся, я начну с лестницы.

— Лестница не виновата, — сказала Квела.

— Я разберусь по ходу.

Квела ничего не ответила. Просто повернулась и пошла вниз.

Восточная служебная лестница оказалась узкой, холодной и очень честной. Она не притворялась парадной. Каменные ступени были стерты посередине, стены шершавые, поручень металлический, липкий от ночной сырости. Где-то глубже стучала вода. Или механизм. В Академии эти звуки часто спорили за право быть неприятнее.

— Куда мы идём? — спросила я.

— На внешний обход.

— У меня нет допуска.

— Есть я.

— Это звучит как угроза.

— Это и есть допуск.

Дверь внизу была без ручки. Квела приложила к узкой щели серую пластину с трещиной, ту самую похожую на показанную у окна, и камень нехотя отошёл. За дверью ударил ночной воздух.

Я ожидала двор. Получился край мира.

Снаружи Академия переставала быть красивой. Внутренние галереи, доски рейтингов, гладкие аудитории оставались где-то за спиной, как приличная одежда на очень больном человеке. Здесь стена шла вдоль обрыва, и за низким внешним парапетом начиналась Изнанка.

Её не было видно целиком. Слава всем, кто когда-то додумался не выдавать студентам полный вид на причину своих кошмаров. Внизу лежал туман, но он не стелился, как обычный. Он тёрся о камень, цеплялся за выступы, поднимался тонкими нитями и тут же распадался, будто воздух забывал, как держать форму.

Пахло железом, мокрым камнем и солью. Не морской. Морская соль хотя бы честно напоминает о рыбе. Эта пахла так, будто кто-то посыпал солью старый нож и оставил его в закрытом ящике на год.

Квела подняла фонарь.

Серый свет не разогнал туман. Он сделал хуже: показал, что туман есть везде.

— Не подходите к парапету, — сказала она.

— Я сегодня удивительно готова слушаться.

— Проверим.

Мы пошли вдоль стены по узкой наружной дорожке. Слева камень барьера поднимался темной спиной, справа парапет был мне по пояс. На внутренней стороне стены тянулись жилы света. Здесь они выглядели не как красивые линии силы, а как штопка на старой ткани: где-то ровно, где-то узлом, где-то нитка держится из уважения к предыдущей нитке.

— Почему не сдали меня Ордису? — спросила я.

Квела не остановилась.

— Ректор уже знает достаточно, чтобы сдать вас самому.

— Утешили.

— Я не для этого здесь.

— А для чего?

Она подошла к первому контрольному столбу. На нём висела медная планка, покрытая зелёными пятнами. Квела провела по ней двумя пальцами. Планка щёлкнула, показала тонкую линию света и погасла.

— Вы собираете доказательства, — сказала она. — Это полезно для суда, комиссии, семейных писем и красивого морального гнева. Барьеру от них легче не станет.

— Значит, надо молчать?

— Значит, надо понимать, что именно вы собираетесь ломать.

— Я собираюсь ломать систему, где людей вплетают в стену.

— Систему, — повторила Квела. — Удобное слово. В него помещается ректор, Хранители, семьи с печатями, архивы, лазаретные молчания и люди, которые спят спокойно, потому что кто-то другой не спит в стене.

— Вы хотите, чтобы я пожалела виновных?

Квела остановилась.

— Я хочу, чтобы вы не убили невиновных из-за правильной злости.

Это прозвучало не как нравоучение. Слишком сухо. Слишком рабоче. Она сказала бы так же про плохую завязку бинта или мокрый контур у рамы.

Я сглотнула.

— Покажите трещину.

— Сначала место.

Она повела меня дальше, к участку стены, где камень менялся. На внутренних блоках Академии имена выпускников были спрятаны в документах, в пустых строках, в чужих ртах. Здесь имена были видны.