Имя в барьере

— Да.

— И пометка: медицинская сверка неполная.

— Конечно.

— Не «конечно». Напишите.

Нутт написал. Почерк у него был мелкий, нервный, зато честный в своей некрасивости.

Сивра перелистнула дальше. На месте трёх страниц были вшиты узкие полосы с печатью двух сцепленных скоб. Я уже видела такую печать на манжете Дайра и в старых таблицах. Теперь она выглядела не семейным знаком, а чужой рукой на горле книги.

— Эти страницы забрали до меня, — сказала Сивра.

— Кто?

— В журнале стоит печать мастерской, не имя. Очень удобно для тех, кто не любит мыть руки.

Нутт наклонился.

— Номер переплёта совпадает.

— С чем? — спросила я.

Он вытащил из свёртка одну мусорную полосу.

— С каталогом выпусков. Вот здесь: БП-3, мед. приложение, год Сайры минус два. А в дневнике — та же серия. Это не копия, это связка.

Сивра закрыла журнал.

— Теперь уходите.

— Уже?

— Пока я не решила, что вы слишком быстро привыкли смотреть на чужие раны как на лестницу.

Справедливо. Неприятно, но справедливо.

На выходе я оглянулась на малый отсек. Шева сидела на табурете между двумя кроватями и что-то рассказывала мальчику с веснушками. По его лицу было понятно, что история содержит учебную раму, мокрый контур и чью-то униженную самоуверенность. Девочка с косой слушала, прижимая бинт к груди уже не так крепко.

Я не стала звать Шеву сразу.

Иногда помощь выглядит как человек, который остаётся рядом, пока ты идёшь дальше без него.

Эвран ждал нас у пустой аудитории старого расписания. На двери висела табличка: **Класс временно не используется. Временность согласована с пылью.**

— Дорн? — спросил он.

— В лазарете.

— Жива?

— Даже Сивра.

— Значит, полезна.

Внутри аудитории стояли четыре стола, доска с выцветшими линиями и шкаф, который пах клеем, бумагой и плохими решениями. Дайр вошёл через минуту после нас, с тремя семейными таблицами под мышкой и лицом человека, который получил служебную карточку вместо нормального объяснения.

— Ты не должен быть здесь, — сказала я.

— У меня практическая сверка старых рам.

— В пустой аудитории?

— Рамы бывают застенчивыми.

Эвран закрыл дверь.

— У нас до третьего колокола меньше часа. Нутт?

Нутт высыпал полосы на стол. Они легли неряшливой кучей: чужие обрывки, переплётный мусор, номера, даты, половинки печатей. Доказательства без красивой формы. Хорошо. Красивой форме я сегодня не доверяла.

Работа пошла без героизма.

Эвран сортировал полосы по номерам выпусков. Дайр сверял их с таблицами нагрузок. Нутт находил архивные сокращения и ругался шёпотом так, что полки, наверное, краснели бы, будь у них совесть. Я переписывала цепочку на чистый лист левой рукой. Правая лежала на коленях и делала вид, что она просто часть тела, а не отдельная служебная проблема.

— Год минус семь, — сказал Эвран. — Пустая строка в каталоге?

— Была, — сказал Нутт. — Сейчас, возможно, станет ровной строкой без прошлого. Очень модно.

Дайр подвинул таблицу.

— В нагрузках того года три закрытых параметра. Устойчивость края, остаточная память, совместимость с узлом.

— Имя?

— Закрыто печатью.

— Конечно.

— Год минус шесть, — сказал Эвран.

— Медицинская запись есть, — сказала я. — Ожог с чёрным ободком, голосовая дезориентация, переведено в учебную усталость.

Нутт поднял палец.

— Каталог не пустой. Там фамилия была, но назначение переписано. Я помню потому, что корешок был криво поставлен, а кривые корешки — это личное оскорбление.

— Записываю: не пустота, а переписанное назначение.

Дайр тихо сказал:

— Значит, они не всегда стирали одинаково.

— Люди редко врут одинаково, если у них нет хорошего начальника, — сказал Эвран.

Мы продолжили.

Цепочка не складывалась в ровный ряд. Она хромала. Где-то был ожог без пустого каталога. Где-то пустой каталог без дневника. Где-то таблица Ренков закрывала параметры, но медицинская запись отсутствовала. В другом году, за три выпуска до Сайры, стояли все три следа: чёрный ожог, закрытые параметры, переплетённый корешок.

Я смотрела на лист и чувствовала, как внутри растёт не облегчение, а тяжесть.

Это уже не была моя личная страшная сказка о сестре. Личная сказка удобна тем, что её можно объявить болью, ошибкой, семейным упрямством. Этот лист был кривой, рваный и проверяемый. Его нельзя было обнять и спрятать под подушку.

— Сайрин год, — сказал Дайр.

Все замолчали.

Нутт нашёл тонкую полоску с почти полностью снятым клеем.

— Выпуск Первого Ранга. Корешок заменён дважды. Номер совпадает с ведомостью, которую я вам показывал. Здесь обрывок: **...знач. двор. служб...**

— Официальное назначение, — сказала я.

Дайр положил рядом таблицу.

— В нагрузках того года закрыта выпускная тройка. Рядом графа остаточной памяти и дополнительной связки. Печати две: мастерская Ренков и Хранительский замок.

— Медицинская запись?

Я посмотрела на переписанные Сиврой строки.

— Есть не имя. Есть дата. За три дня до выпускной церемонии. Ожог внутренней кромки, чёрный ободок, временная потеря голоса после барьерного звука.

Сайра в восемь лет пела ужасно.

Взрослая Сайра, видимо, тоже пыталась говорить, когда стена уже выбирала, как её замолчать.

Лист перед глазами поплыл. Я моргнула. Один раз. Второй. Бумага вернулась на место. Молодец бумага. Хоть кто-то сегодня держал форму.

Эвран осторожно забрал у меня перо.

— Я допишу.

— Я могу.

— Верю. Поэтому и забираю.

Дайр не посмотрел на меня. Он смотрел на таблицу Сайриного года.

— Это ещё не доказательство ритуала.

— Я знаю.

— Но это доказательство повторяющегося отбора по параметрам, медицинскому следу и архивной замене.

— Дайр, если ты сейчас скажешь «статистически», я тебя укушу.

Он поднял глаза.

— Проверяемо, — сказал он.

— Жить будешь.

Третий колокол ударил раньше, чем должен был. Или мне так показалось. В Академии время вообще любило становиться на сторону тех, у кого больше ключей.

Эвран собрал полосы.

— Я уберу это в старый журнал перемещений. Там никто не ищет архивный мусор.

Нутт ужаснулся.

— В журнал перемещений?

— Именно.

— Там же люди ходят!

— Поэтому и не смотрят на корешки.

Нутт задумался. Вид у него стал почти уважительный, что для архивариуса, вероятно, считалось неприличной близостью.

Шева вернулась без стука. На рукаве у неё была мятная капля лазаретной мази.

— Младшие спят. Сивра сказала, если мы ещё раз придём с красивым планом, она заставит нас мыть лотки.

— Это угроза?

— По её лицу — приговор.

Она увидела лист на столе. Не стала спрашивать, получилось ли. Просто подошла и посмотрела на рваные строки.

— Это уже можно показать?

— Не всем, — сказал Эвран.

— Значит, тем, кто не убежит.