Имя в барьере

— Именно туда.

— Дорн?

— Несу моральную тяжесть.

— Она у тебя без допуска.

— Зато тяжёлая.

Эвран перевёл взгляд на Нутта.

— А архивариус?

— Ошибка описи, — сказала Шева.

— Вижу.

Нутт открыл рот, закрыл, потом протянул Эврану одну полоску из свёртка. На ней стоял номер выпуска и обрывок: **...льная тройка / утв. Хр...**

Эвран прочитал. Один раз. Потом второй. Его ровность стала тоньше.

— Сколько таких?

— Мало, — сказал Нутт. — И достаточно, если их не растворят.

Эвран посмотрел на меня.

— Лазарет, потом пустая аудитория у старого расписания. До третьего колокола я могу открыть кладовую списанных переплётов. После — там будут люди Кревта.

Он вырвал из журнала узкую служебную карточку, написал на ней три слова и сложил так, чтобы снаружи осталась только отметка старосты.

— Ренку, — сказал он Нутту. — Если встретите по дороге. Без героического поиска.

— Я умею только нервный поиск.

— Значит, без него.

— Ты рискуешь должностью, — сказала я.

— Должность и так выглядит хуже, если приходится делать вид, что журнал сам себя переписывает.

Он поставил нам отметку. Очень аккуратно. Так, будто обычная линия могла стать укрытием, если провести её достаточно ровно.

Нутт исчез к боковой лестнице на полминуты и вернулся без карточки.

— Нашёл? — спросила Шева.

— Ренк нашёл меня первым, — сказал Нутт. — Это было неприятно эффективно.

Лазарет встретил нас запахом мятного спирта, мокрой ткани и чужой усталости. Сивра Грай стояла у длинного стола и резала бинт на полосы. Ножницы щёлкали тихо, но с характером человека, который умеет завершать разговоры железом.

— Мереч, — сказала она, не поднимая головы. — Если вы снова зашли доказать, что повязка держится на героизме, я занята.

— Я за дневником.

Ножницы остановились.

Шева тихо выдохнула у меня за плечом. Нутт попытался стать мебелью. Получилось плохо: мебель редко потеет.

Сивра подняла глаза.

— Прямо. Экономно. Плохо.

— Я учусь.

— Не у тех.

Она положила ножницы на стол и вышла из-за ширмы. Белый передник был чистый, рукава закатаны, на запястье тонкая серая нитка лазаретной печати. Сивра выглядела младше некоторых старших студентов и старше всех взрослых, которые успели объяснить мне, почему правду нельзя трогать руками.

— Дневник не выдаётся студентам.

— Я не прошу выдать.

— Уже лучше.

— Я прошу показать записи с такими ожогами.

— Уже хуже.

Она прошла к боковой двери.

— Идите.

— Куда?

— Смотреть, что вы просите.

За боковой дверью был малый перевязочный отсек. Не тот, где лечили порезы после учебных связок и гордость после дуэлей. Здесь было тише. На двух узких кроватях сидели младшие студенты. Один мальчик лет шестнадцати с веснушками и слишком большим воротником держал руку на коленях. У второй, девочки с выгоревшей косой, бинт закрывал запястье до пальцев. Они оба посмотрели на нас так, как смотрят люди, которым уже трижды сказали, что всё обычное.

Обычное редко пахнет страхом.

Сивра остановилась у двери.

— Их имена вы не узнаете.

— Хорошо.

— Их год вы не запишете.

— Хорошо.

— Их лица не станут частью вашей красивой схемы.

— Схема у нас уродливая.

— Тем более.

Мальчик кашлянул.

— Грай, это опять проверка?

— Нет, — сказала Сивра. — Это старшие студенты учатся думать до того, как тянут чужие записи на свет.

Девочка с косой посмотрела на мою повязку.

— У неё тоже?

Сивра не ответила. Ответила моя правая ладонь. Тихой болью под бинтом.

Я подошла ближе, но не слишком. Уважение к чужой кровати начинается с того, что ты не нависаешь над человеком как комиссия.

— У меня похоже, — сказала я.

— Вам сказали, что это учебная реакция? — спросила девочка.

— Сказали не спорить с лазаретом.

Она впервые улыбнулась. Маленько, устало.

— Мне сказали, что я плохо держала край.

Мальчик фыркнул.

— А мне сказали, что я слишком хорошо держал. Академия умеет выбирать подарки.

Сивра стояла неподвижно. Шева у двери молчала так, что даже Нутт перестал шуршать.

— Вы хотите, чтобы они стали свидетелями? — спросила Сивра.

Вопрос вошёл под кожу аккуратнее иглы.

Я могла сказать «не сейчас». Могла сказать «когда будет безопасно». Могла сказать что-то благородное, завёрнутое в бумагу, чтобы самой не видеть, как внутри шевелится трусость.

Шева смотрела на меня.

Не подталкивала.

Ненавижу, когда людям удаётся быть полезными молча.

— Нет, — сказала я.

Сивра прищурилась.

— Нет?

— Не свидетелями сейчас. Не именами. Не лицами. Не детьми, которых можно поставить перед ректором и сказать: вот, смотрите, у нас есть боль, значит, мы правы.

Мальчик перестал крутить край простыни.

— Тогда зачем пришли?

— Чтобы понять, что нельзя брать.

Он подумал.

— Странный план.

— Лучшие уже запретили.

Девочка с косой подняла здоровую руку.

— А если мы сами захотим?

Сивра чуть повернула голову. Не запретила. Просто стала внимательнее.

— Тогда, — сказала я, — сначала вы узнаете, что именно может случиться. Не от меня в коридоре. От Грай. Потом решите. Потом сможете передумать. И если кто-то попытается записать вас без этого, Шева ударит его.

— Почему Шева? — спросил мальчик.

— У неё лучше техника.

— И молоток, — добавила Шева.

Сивра смотрела на меня долго. Потом открыла дверь обратно в основной лазарет.

— Дорн, останетесь у них. Если кто-то войдёт без меня, задайте ему простой вопрос.

— Какой?

— «Вы умеете бегать с переломом гордости?»

Шева почти улыбнулась.

— Наконец-то лазаретная наука.

Сивра вывела меня и Нутта к шкафу у дальней стены. Достала старый тёмный журнал. Тот самый. Корешок был перешит разными нитками, словно книгу чинили люди, которые каждый год обещали сделать нормально и каждый год лгали себе с новым цветом.

— Читать будете глазами, — сказала Сивра. — Пальцами не трогать. И если вы перепишете имя пациента, я отрежу вам доступ к собственным ногам.

— Медицински?

— Практически.

Она раскрыла журнал на закладке. Схемы ладоней. Даты. Короткие записи. **Контактный ожог у внутренней кромки. Чёрный ободок. Голосовая дезориентация после барьерного звука.** Потом снова. Через год. Через два. Не каждый месяц, не ровная таблица для красивого обвинения. Рвано, грязно, с пропусками, с пометками «учебное», «усталость», «слабый край», «не повторялось».

Именно поэтому я поверила сильнее.

Жизнь редко заполняет графы аккуратно. Аккуратно заполняют отчёты.

Нутт достал из рукава тонкую бумагу.

— Можно номера страниц? Без имён.

Сивра посмотрела на него так, будто решала, к какой полке его отнести.

— Номера, даты, вид ожога. Без палат, без фамилий, без почерка пациента.