Имя в барьере

Глава 11: Дневник ожогов

Утро после честного признания оказалось наглым.

Оно пришло вовремя.

Я, если уж на то пошло, рассчитывала хотя бы на маленькую отсрочку. На уважение к драме. На то, что Академия посмотрит на мои новые ограничения, на признание Шеве, на чужое имя под доской пола и скажет: «Ладно, девочка, сегодня можешь полежать лицом в подушку, мы пока без тебя кого-нибудь другого превратим в учебный материал».

Академия так не сказала.

Она ударила первым колоколом, вторым, потом заставила дверь комнаты 4-17 скрипнуть именно в тот момент, когда я пыталась завязать повязку зубами и левой рукой. Зубы в магических операциях недооценены только потому, что у них нет отдельного факультета.

Шева отобрала у меня край бинта.

— Дай сюда, пока ты не пришила себя к рукаву.

— Это был бы новый вид ограничения перемещений.

— Ты уже пункт в расписании. Не жадничай.

Она затянула узел без нежности, зато ровно. На столе лежали четыре вещи: лист с кривым словом **Вплетённые**, моя переписка пустого каталога, моя же запись видимой части вчерашнего распоряжения Квелы и хлеб. Хлеб выглядел самым подозрительным. Остальные хотя бы честно хотели испортить мне жизнь.

— План, — сказала Шева.

— У меня есть расписание.

— Не путай. Расписание у тебя теперь чужое.

Она была права, что раздражало сильнее, чем если бы она махала молотком.

На листе стояло аккуратно, потому что я переписывала не в панике, а почти в бешенстве: **самостоятельные переходы до вечернего блока ограничить; старшие практики, живые стены, ремонтные матрицы, архивные технические хранилища — только по личному допуску Хранителя**. Ниже я приписала со слов Эврана: **отметка старосты действительна для общежития, лазарета, учебных аудиторий и столовой**.

Столовая оставалась свободной.

Даже Хранители понимали, что студент без каши становится политической угрозой.

— Значит, сама я не могу в архив, мастерскую и к стене, — сказала я.

— Наконец-то прекрасная новость.

— Для кого?

— Для всех, кто устал вытаскивать тебя из мест, где ты делаешь вид, что случайно оказалась.

Я потянулась к хлебу. Шева ударила меня взглядом по пальцам.

— Сначала люди.

— Хлеб тоже почти человек. Он пережил столовую.

— Рута.

Она сказала чужое имя, но теперь оно звучало иначе. Не как вера в легенду, а как осторожный стук по двери: мы всё ещё в общежитии, стены слушают, дыши тише.

— Сивра, — сказала я. — У неё дневник ожогов. Она видела старую запись и чёрную кайму.

— Она не отдаст.

— Поэтому идём не просить.

— Уже лучше.

— Идём спрашивать, что она готова дать без того, чтобы подставить пациентов.

Шева кивнула. Не похвалила. У Шевы похвала обычно выглядела как отсутствие удара.

В дверь постучали.

Не один раз, как Эвран. Два коротких, один длинный. Нервный человек или человек, который думает, что дверь может его съесть.

Шева открыла.

Нутт Ард стоял в коридоре с видом архива, который сбежал сам от себя. Круглые очки сползли на нос, волосы торчали так, будто он спорил с полкой и проиграл по всем пунктам. В руках он держал тонкий свёрток, перевязанный серой ниткой.

— Я не был здесь, — сказал он.

— Удобно, — сказала Шева. — Тогда кого я сейчас вижу?

— Ошибку описи.

— Проходи, ошибка.

Нутт скользнул внутрь, посмотрел на мои бинты, на листы на столе и на доску пола. Очень старательно не посмотрел на доску пола второй раз. Архивариусы, видимо, умели не видеть вещи профессионально.

— Каталог начали перешивать, — сказал он.

Хлеб окончательно потерял значение.

— Когда? — спросила я.

— Утром. После проверки старшего Хранителя. Не Кревта. Кревт бы кричал, ронял песочницу и требовал уволить стол. Этот молчал. Плохой вид проверяющих.

— Какие разделы?

— Выпуски Первого Ранга. Не все. Корешки за последние десять лет и выборочные старые переплёты. Я успел вынести мусорные полосы.

Он положил свёрток на стол так бережно, будто внутри лежал маленький больной зверёк. Бумага шуршала глухо. На полосах были номера, обрывки фамилий, даты, куски служебных меток и клей, который пах кислым молоком. Видимо, даже доказательства в Академии питались плохо.

— Это после твоего разговора с Хранителем? — спросила Шева.

Нутт сглотнул.

— Я не говорил им про вас.

— Мы не это спросили.

Он сел на край стула. Стул сразу стал выглядеть виноватым.

— Я спросил у старшего, почему один и тот же переплёт проходит ночную сверку дважды за неделю. Очень тихо спросил. Почти мысленно. Он сказал: «Если младший архивариус замечает лишние пустоты, значит, пустоты плохо закрыты». А потом пришли двое с ящиком нитей.

— То есть ты дёрнул за верёвку, — сказала Шева, — и сверху упала полка.

— Я думал, если спросить правильно...

— Правильно у них означает молчать.

Нутт съёжился. Мне стало его жалко, а жалость к человеку, который только что сообщил о пропаже части доказательств, была неудобной мебелью. Сесть негде, выкинуть нельзя.

— Сколько времени? — спросила я.

Он оживился, потому что вопрос был деловым, а не моральным. Деловые вопросы люди переносят лучше: они хотя бы не требуют смотреть на себя.

— До третьего учебного колокола они снимают старые корешки. Потом новые нити. До вечернего блока часть полос уйдёт в раствор.

— Раствор?

— Для уничтожения старого клея. И старых ошибок. Архивная химия очень честная: растворяет всё, что не успело убежать.

Шева подняла свёрток.

— Эвран.

— Что Эвран?

— Староста может ходить по журналам перемещений и переплётной кладовой, если у него есть повод. У тебя есть отметка лазарета. У меня ноги. У Нутта чувство вины. Уже почти команда.

— Спасибо, — пробормотал Нутт. — Всегда мечтал быть полезным через худшую часть личности.

Я взяла распоряжение Квелы.

— Сначала лазарет. Сивра.

Шева нахмурилась.

— Если каталог перешивают сейчас...

— Тем более. Нам нужны не только корешки. Если старые записи исчезнут, живые ожоги останутся. Пока их не уговорили стать обычными.

Нутт побледнел.

— Живые?

— Да, — сказала я. — Неприятная разновидность доказательств. Дышит, боится и имеет родителей.

Шева посмотрела на меня чуть мягче.

— Идём.

Эвран нашёлся у лестницы быстрее, чем приличный староста должен находиться в чужих планах. Он стоял с журналом перемещений и разговаривал с первокурсником, который пытался доказать, что потерялся по учебной необходимости.

— Учебная необходимость обычно ходит с преподавателем, — сказал Эвран. — У тебя с собой только булка.

— Она была при свидетелях.

— Булка не свидетельствует. Булка страдает.

Он поставил отметку, отпустил мальчишку и повернулся к нам. Посмотрел на меня, на Шеву, на Нутта, на свёрток. Лицо не изменилось, но журнал в руке закрылся сам. У некоторых людей даже предметы знали, когда не надо шуметь.

— Мереч, — сказал он. — У тебя лазарет по отметке.