Имя в барьере

В комнате 4-17 было светло, неприлично буднично и пахло мокрыми сапогами. Шева закрыла дверь, поставила молоток у косяка и повернулась ко мне.

— Говори.

Я села на кровать. Не потому, что устала. Потому что ноги решили проявить характер раньше меня.

— Что именно?

— Всё, что ты режешь на маленькие куски и выдаёшь, когда уже поздно не рисковать.

Я посмотрела на доску пола, под которой лежали документы Руты. Потом на лист из её тетради с кривым каталогом. Потом на повязку.

— Меня зовут не Рута Мереч.

Шева не моргнула.

— Я заметила. Продолжай.

— Тайра Нэрисс.

Теперь моргнула. Один раз.

— Нэрисс, — сказала она тихо. — Как Сайра.

— Моя сестра. Близнец. Год назад она выпустилась из Первого Ранга. Официально ушла к двору. Не писала. Не отвечала. В каталоге на её месте пустой тёплый шов. В стене — её считалка. В мастерских Ренков — «впл. вып.» и остаточная память.

Слова шли сухо. Так проще. Если дать им стать живыми, они начнут кусаться.

Шева стояла у двери.

— А Чёрный спектр?

Я подняла глаза.

Она ткнула подбородком в мою правую руку.

— Не делай лицо. Я не знала имени, но я не слепая. Ты гасишь не как серая. Ты не лечишь контур, ты вынимаешь из него место.

В комнате стало очень тихо.

— Да, — сказала я. — Чёрный спектр.

Шева медленно выдохнула. Не испуганно. Зло.

— И ты решила ходить с этим одна по стенам, архивам, лазаретам, мастерским и ректорским кабинетам.

— Я не хотела втягивать тебя.

— Вот эта фраза сейчас выйдет и закроет за собой дверь.

— Шева...

— Нет. Ты не хотела не втягивать. Ты хотела решать за меня, сколько я могу выдержать. Это разные вещи, и первая хотя бы звучит благородно, а вторая пахнет тем же, чем все ваши закрытые списки.

Я открыла рот. Закрыла.

Иногда человек говорит тебе неприятную правду так аккуратно, что не остаётся даже хорошей возможности обидеться.

— Я боялась, — сказала я.

— Отлично. Живая реакция.

— Если бы тебя поймали рядом со мной...

— Меня уже ловили рядом с тобой. В архиве. У стены. В комнате, где ты делаешь вид, что умеешь спать.

— Это другое.

— Потому что теперь страшнее?

— Потому что теперь могут убить не за нарушение, а за то, что я есть.

Шева замолчала.

Вот это дошло.

Я сняла перчатку с левой руки и положила рядом. Правую не трогала. Повязка держала ожог, метку и всё, что я не умела сказать без дрожи.

— Сайра в стене, — сказала я. — Не полностью. Обрывками. Я не знаю, жива ли она так, чтобы это считалось жизнью. Я не знаю, могу ли вытащить её, не разрушив барьер. Я знаю только, что Академия делает это не первый год. И что теперь они смотрят на меня тем же способом.

Шева подошла и села на пол напротив кровати. Не мягко. Просто ближе.

— Ты идиотка.

— Ожидаемо.

— Нет, это вступление. Основная часть длиннее.

Я почти улыбнулась. Не вышло, но попытка была.

— Я не злюсь на Чёрный спектр, — сказала она. — Я злюсь, что ты решила: если опасность достаточно большая, то друзей надо держать в коридоре с табличкой «подождите, вас убьют позже».

— Мы друзья?

— Не порть момент.

— Не буду.

Шева взяла лист с кривым каталогом и постучала по слову **Вплетённые**.

— С этого момента я знаю. Значит, если ты снова решишь провалиться, полезть, промолчать или героически утонуть в чужой бумаге, я имею право сказать, что план плохой, до того как он станет историческим.

— И если я не соглашусь?

— Тогда я всё равно пойду. Просто громче.

В дверь постучали.

Один раз.

Мы обе замерли.

— Мереч? — голос Эврана. — У меня отметка перемещения. Куратор Трасс просит подтвердить, что вы в общежитии.

Шева подняла бровь.

— Вот видишь, — прошептала она. — Клетка уже с доставкой.

Я встала, подошла к двери и открыла на ширину ладони.

Эвран стоял в коридоре с журналом. Взгляд у него был обычный старостинский: спокойный, усталый, умеющий не задавать вопросы, которые пока слишком дороги.

— В общежитии, — сказала я.

Он поставил отметку.

— До вечернего блока без самостоятельных переходов.

— Прекрасно. Я всегда мечтала стать пунктом в расписании.

— Все становятся, — сказал Эвран. — Просто не все так рано.

Он ушёл.

Я закрыла дверь.

Шева посмотрела на журнал под моей рукой, на повязку, на лист, на доску пола.

— Значит, теперь нужны чужие руки.

— Да.

— Сивра?

— Лазаретный дневник.

— Нутт?

— Каталоги.

— Ренк?

— Таблицы.

— Эвран?

Я посмотрела на дверь.

— Журналы перемещений. Если он согласится.

Шева кивнула, будто раскладывала камни перед крепью.

— Хорошо. Тогда начнём с тех, кто уже видел ожоги. И с тех, кого ещё можно не потерять.

Правая ладонь под повязкой дёрнулась. Слабо. Без направления.

Я села обратно на кровать и впервые за день не стала прятать руку.

— Шева.

— Что?

— Если станет слишком опасно...

— Я тебя ударю.

— Это не тот ответ.

— Зато честный.

За окном студенты шли на следующий блок, смеялись, спорили, роняли книги и жили так, будто Академия была просто Академией. В комнате 4-17 на полу сидела Шева, на столе лежал лист с пустым местом, под доской — чужие документы, а в журнале старосты уже появилась отметка, что Рута Мереч находится там, где ей велели.

Скрытый список не надо было видеть, чтобы почувствовать его края.