Имя в барьере

Я взяла контур ниже. Дала земле слишком много веса. Вода в петле стала мутной. Воздух пошёл в обратную сторону. У нормального слабого студента всё бы просто упало.

У меня не упало.

Метка под повязкой внезапно потянулась к стойке.

Не к стене. К стойке.

К маленькой серой пластине под рамкой, которую я до этого приняла за обычный счётчик. Пластина отозвалась тёплым покалыванием. Внутренний протокол. Даже здесь.

Я поняла слишком поздно: задача считала не только правильную формулу. Она считала, что делает человек, когда формула рушится.

Прекрасно.

Вода просела. Воздух заскулил. Я могла дать срыву стать тупым провалом. Могла. Почти.

Но соседняя рамка в первом ряду дрогнула от обратного потока. У Бреска на стойке огрызнулась воздушная кромка. Он, конечно, удержал бы. Вероятно. Может быть. Очень хотелось проверить.

Я всё-таки подняла серый край на полпальца и отвела обратный поток от его рамки.

Бусина у меня треснула.

Тонко. Красиво. Официально.

— Срыв второй попытки, — сказала преподавательница. — Мереч, ограничение допуска к старшим практикам до повторной базовой проверки.

Вот.

Я даже почти почувствовала облегчение.

Почти.

Потому что Квела подошла к моей стойке и взяла пластину снизу.

— Нет, — сказала она.

Одно слово. Очень неприятное. В нём было слишком много ведомостей.

Преподавательница нахмурилась.

— Куратор Трасс?

Квела положила пластину на ладонь. На серой поверхности проступили три короткие насечки. Не публичные очки. Не штрафы. Закрытая отметка.

— Это не слабость.

В зале стало тише.

Бреск повернулся полностью. Теперь он смотрел не как человек, которому мешают выиграть, а как человек, который заметил, что игра идёт не на той доске.

— Студентка Мереч, — сказала Квела, — не будет допущена к старшим практикам без личного допуска Хранителя.

Слово **Хранителя** упало в зал, как мокрый камень.

Преподавательница резко посмотрела на неё.

— Это решение комиссии?

— Это временное барьерное ограничение.

— На основании?

— На основании того, что при намеренном срыве студентка стабилизировала внешний обратный поток и дала рамке принять повреждение на себя.

— Она сорвала формулу.

— Да.

— Значит, слабость.

Квела посмотрела на неё. Без злости. Без превосходства. Просто посмотрела, и преподавательница замолчала так, будто ей аккуратно закрыли учебник на пальцах.

— Слабость не выбирает, куда упасть, — сказала Квела.

Внутри у меня стало холодно.

Эвран медленно записал новую строку в журнал. Не на публичной странице. В боковой графе.

Я услышала перо.

Слишком хорошо.

Бреск сказал:

— То есть её не снимают?

Квела повернула голову.

— С чего?

— Два срыва.

— Вы считали?

— Все считали.

— Видимо, не всё.

Это было красиво. Я бы оценила, если бы красивое не происходило с моей шеей в петле.

Преподавательница всё-таки поставила на публичной доске серую отметку провала. Рядом с **Мереч Р.** появилась пустая ячейка и маленький знак ограничения. Толпа увидела неудачу. Бреск увидел, что на эту неудачу реагируют слишком осторожно. Дайр увидел всё остальное и выглядел так, будто хочет одновременно объяснить мне, что я идиотка, и попросить у идиотки план.

Шева не смотрела на доску.

Она смотрела на меня.

И вот это было хуже комиссии.

После зачёта нас не отпустили сразу. Остальных вывели на следующий блок. Меня оставили у бокового стола. Дайр остался якобы за учебной папкой. Шева осталась потому, что если бы кто-то попытался её вывести, ему пришлось бы сначала объяснить это её плечам.

Квела писала короткое распоряжение.

— Мереч Рута, — сказала она, не поднимая головы. — Старшие практики, живые стены, ремонтные матрицы, архивные технические хранилища — только по личному допуску Хранителя. Перемещения после вечернего колокола — с отметкой у старосты или куратора.

— Очень заботливо.

— Вы сегодня сами попросили клетку. Я только выбрала материал.

Шева резко вдохнула.

Дайр сказал:

— Куратор, это закрытый список?

Квела наконец подняла взгляд.

— Ренк, вы сегодня задаёте вопросы, на которые не хотите слышать ответы.

— Хочу.

— Тогда научитесь сначала выдерживать свои.

Он замолчал. Удар был точный, семейный, без лишнего размаха.

Квела протянула Эврану лист. Тот прочёл, и лицо у него стало суше обычного.

— Это через старосту? — спросил он.

— Через вас будет видимая часть. Закрытую я оформлю сама.

— Понятно.

— Нет, — сказала Квела. — Но достаточно.

Она ушла с пластиной и распоряжением. Без победной речи. Без объяснений. У неё вообще был талант оставлять людей с меньшим количеством свободы и большим количеством вопросов.

Бреск ждал у выхода из полигона.

— Мереч, — сказал он, когда я проходила мимо. — Поздравляю. Ты провалилась так, что тебя повысили.

— Зависть тебе не идёт. Хотя что тебе идёт, я пока не нашла.

Он не улыбнулся.

— Тебя боятся.

— Меня? Я сегодня разбила бусину.

— Бусины не оформляют через Хранителей.

Шева шагнула между нами.

— Таль, найди себе другое зеркало.

— Дорн, я с тобой не говорил.

— А я с тобой говорю. Удобно, правда?

Он посмотрел на неё, потом на меня.

— Второе место может быть плохим местом, Мереч. Особенно если первое уже занято.

— Береги его, — сказала я. — Вдруг оно кусается.

Мы ушли в галерею.

Шева молчала до лестницы. Это было не её обычное молчание с угрозой. Это было молчание человека, который держит слова за шкирку, чтобы не выпустить раньше времени.

Дайр шёл рядом с нами до поворота.

— Она права, — сказал он.

— Кто? Квела, Шева или моя дурная идея?

— Все трое, что особенно неприятно.

— Конкретнее.

— Твоя попытка провала доказала управляемость. Они будут смотреть не на результат, а на то, что ты выбираешь в момент срыва.

— Спасибо. Я сама была на собственной казни.

— И всё равно собираешься шутить?

— Это дешевле, чем кричать.

Шева остановилась.

— Ренк, уйди.

Он посмотрел на неё.

— Дорн...

— Не навсегда. На десять минут. Если Рута за это время не умрёт от честного разговора, мы тебя позовём.

Дайр перевёл взгляд на меня. Я кивнула.

Он ушёл к лестнице в библиотечный переход. Не обиделся. Или сделал вид. У Ренков, наверное, и обиды проходили через технический допуск.

Шева дождалась, пока его шаги стихнут.

— Комната, — сказала она.

— У нас занятия.

— У нас правда. Занятия подождут.

— Новое распоряжение...

— У тебя перемещения теперь с отметкой? Отлично. Отмечай: Дорн ведёт Мереч туда, где её можно ругать без свидетелей.

Спорить с Шевой в таком состоянии было всё равно что спорить с обвалом. Можно, но карьеру закончишь плоско.