Имя в барьере

Он ушёл через проход. Шаги Квелы приблизились. Я не успела выйти из ниши.

Квела Трасс появилась в дверях без стука. В руке у неё была связка ключей, но ни один ключ не выглядел использованным. Значит, дверь открылась сама или открыли для неё заранее. У кураторов были свои способы заставлять металл вспоминать начальство.

Она посмотрела на Дайра. Потом на нишу.

— Мереч, выходите.

Я вышла.

— Доброе утро, куратор.

— Оно уже работает без вашей оценки.

Справедливо.

Квела прошла к столу. Не спросила, что мы делаем. Не потребовала объяснений. Это было хуже. Люди, которым нужны объяснения, ещё не всё знают.

Она взяла верхний лист с пометкой **впл. вып.** и развернула к свету.

— Вы умеете выбирать грязные места для чтения, Ренк.

— Семейное помещение находится в списке ограниченного доступа, но не запечатано.

— Я не спрашивала юридическое утешение.

Дайр замолчал.

Квела прочла строку. На лице ничего не изменилось. Я начала понимать, почему студенты боялись её больше некоторых громких преподавателей. Громкие хотя бы честно шумели. Квела могла увидеть слово «вплетённый выпускник» и выглядеть так, будто проверяет качество мела.

— Этот лист останется у меня, — сказала она.

Я шагнула вперёд.

— Мы ещё не прочли соседнее приложение.

— Именно поэтому.

— Это доказательство.

— Это схема без контекста, в помещении без допуска, в руках студентки с недавней сторожевой реакцией.

Правая ладонь под повязкой стала холодной.

Дайр посмотрел на меня. Быстро. Слишком быстро.

Квела заметила.

— Да, Мереч. Ночная барьерная аудитория тоже умеет писать следы.

— Тогда вы уже знаете, что нам нужно.

— Я знаю, что вам хочется.

— Разница?

— Разница между лечением и вскрытием.

Вот это было уже почти разговором. Плохим, колючим, но не протоколом.

— Если вы заберёте лист, у нас останется только слово.

— У вас останется память.

— Академия как раз хорошо показывает, чего стоит память без бумаги.

Квела сложила лист пополам. Аккуратно. Так аккуратно, что захотелось вырвать его из рук именно за это.

— Бумага тоже врёт. Особенно старая бумага с фамильной печатью.

Дайр побледнел ещё на полтона.

— Куратор Трасс, — сказал он, — если это касается семьи Ренков...

— Это касается барьера.

— Значит, касается людей.

Квела впервые посмотрела на него не как на полезный инструмент при столе. Как на студента, который случайно сказал взрослую вещь и сам понял, что теперь обратно в удобное детство не пустят.

— Поздновато вы это заметили, Ренк.

Он принял удар молча.

Она убрала лист в плоскую папку под курткой. Не все. Только тот, где была пометка. Остальные таблицы остались на столе. Дыра выглядела почти физической: стопка есть, порядок есть, ключевой лист ушёл.

— Вы двое сейчас вернётесь на назначенные практики, — сказала Квела. — По отдельности.

— А если нет? — спросила я.

— Тогда мне придётся оформить то, что я пока не оформляю.

— Как благородно.

— Не путайте отсрочку с милостью.

Она подошла к двери и остановилась.

— Мереч.

— Да?

— Если вы собираетесь испортить себе рейтинг, чтобы выйти из списка, делайте это умнее.

Сердце ударило один раз. Очень некрасиво.

— Из какого списка?

Квела посмотрела на меня через плечо.

— Вот это уже правильный вопрос.

И ушла.

Мы остались в мастерской вдвоём. Пыли вокруг было столько, что она могла бы вступить третьей стороной в спор и потребовать уважения к возрасту.

Дайр медленно сел на край стола.

— Она знала про аудиторию.

— Да.

— И не сдала нас Ордису.

— Пока.

Он закрыл глаза на секунду. Когда открыл, в них не стало легче.

— Лист был из ряда отбора.

— Ты успел понять?

— Достаточно. «Выпускная тройка» — не просто рейтинг. В таблице рядом должны были быть параметры допуска: устойчивость края, реакция на живую кладку, остаточная память, совместимость с узлом.

— А печати Ренков вместо строк?

— Закрывали расчёт. Или заверяли замену расчёта.

— Очень удобно. Взял человека, назвал нагрузкой, поставил печать.

Дайр резко встал.

— Не все Ренки знали.

Я посмотрела на него.

Он сам услышал, как это прозвучало.

— Я не знаю, — сказал он уже тише. — Я правда не знаю, кто знал. Это хуже.

Злость во мне не ушла. Она просто нашла место рядом с жалостью и устроилась там без спроса. Ненавижу, когда чувства собираются в тесных помещениях.

— Нам нужны оставшиеся таблицы, — сказала я.

— Квела ждёт, что мы полезем снова.

— Конечно ждёт. Она же не глупая.

— Тогда?

Я взяла лист Шевы, тот самый с кривым каталогом, и положила рядом с оставшимися таблицами. В пустом месте, где Квела забрала схему, остался светлый прямоугольник без пыли.

— Тогда сначала надо понять, почему она не забрала всё.

Дайр посмотрел на стопку.

— Потому что хотела оставить нам неправильный путь?

— Или потому что правильный путь не в том листе, который она унесла.

— Ты доверяешь ей?

— Я доверяю её привычке быть полезной даже когда она пугает.

Он почти усмехнулся. Совсем чуть-чуть.

Я закрыла таблицы и спрятала лист Шевы обратно.

— И ещё одно.

— Что?

— Бреск услышал «выпускную тройку» и решил, что я лезу к его первому месту.

— Да.

— Пусть так и думает.

Дайр нахмурился.

— Это опасно.

— Всё, что не опасно, у нас уже забрали.

Мы вышли из мастерской разными дверями. Дайр ушёл через фамильный проход, я — через выдачу старых рам. В коридоре пахло мелом, железом и обычным учебным днём. Академия умела выглядеть нормальной сразу после того, как показывала зубы.

У доски практик Шева ждала с видом человека, который не ждал, а случайно решил угрожать расписанию.

— Живые? — спросила она.

— Относительно.

— Лист?

— Один забрала Квела.

— Конечно. Утро без кражи бумаги у нас уже было.

Я сказала ей три слова, которые успела удержать до прихода Бреска:

— Впл. вып. допускается.

Шева моргнула. Потом подняла глаза.

— Это хорошее или плохое?

Я посмотрела на доску рейтинга в дальнем конце галереи. Там фамилии стояли ровно, честно, красиво. Бреск Таль наверху. Рута Мереч где-то ниже, достаточно невзрачно для толпы и слишком заметно для людей, которые считали не очки.

— Плохое, — сказала я. — Рейтинг, кажется, не главный список.

— Тогда какой главный?

Метка под повязкой молчала. Но молчание было направлено туда же, куда и вчера: к стене, к пустой строке, к слову, которое Квела унесла в плоской папке.

— Тот, где меня считают даже тогда, когда я проигрываю.