Имя в барьере

— Моя семья. До отстранения от прямого ремонта.

— За что отстранили?

— Официально — за превышение полномочий при перерасчёте нагрузок.

— Неофициально?

— За то, что один из Ренков сказал Хранителям, что живая кладка не любит отчёты.

— Камень обиделся?

— Хранители.

Он подошёл к дальнему столу. На нём лежали тубусы, плоские книги без названий и коробка с узкими металлическими закладками. Дайр достал из кармана свою пластину, ту самую, которой ночью успокаивал сторожевую печать, и вставил в паз на столешнице.

Паз принял её с тихим сухим щелчком.

— Не трогай правой рукой, — сказал он.

— У меня такое чувство, что эту фразу скоро можно будет вышить на форме.

— Вышивка нарушит устав.

— Академия всё продумала.

Дайр выдвинул нижний ящик. Внутри лежали таблицы. Не книги, не дневники, не исповеди старых мастеров, а листы с колонками, числами, печатями, сокращениями. Самая неприятная форма правды: та, которую можно было заполнить аккуратным почерком и не смотреть на лицо человека.

Он переложил три листа в сторону.

— Ищем не имя Сайры. Его здесь не будет.

— Очень воодушевляет.

— Ищем термин.

Я достала лист Шевы с нашим жалким рисунком и словом на полях. Дайр посмотрел на него дольше, чем ночью. При дневном свете буквы выглядели ещё хуже. Как будто их написал человек, который сам себе не верит.

— Вплетённые, — сказал он.

Слово в его голосе стало сухим и техническим. Почти безобидным. Мне захотелось ударить стол, но стол был старый, невиновный и, вероятно, внесённый в опись.

— У вас есть указатель?

— У старых рабочих таблиц нет указателей.

— Конечно. Зачем людям, которые спасают королевство, удобство.

— Удобство создаёт след.

Он сказал это автоматически и тут же сжал губы. Иногда человек выдаёт семейную школу не фамильной печатью, а привычной фразой.

Мы работали молча почти четверть колокола. Дайр перебирал таблицы нагрузок, я читала поля и подписи. Сокращения были такими, будто их придумывали люди, которые ненавидят гласные. **ПН**, **ЖК**, **ВК**, **уз.ст.**, **доп.связ.**. На полях встречались фамильные печати Ренков: две сцепленные скобы, иногда чёткие, иногда размазанные, иногда поставленные вместо целой строки.

— Почему печать вместо текста? — спросила я.

— Заверение закрытого приложения.

— То есть: «мы всё посчитали, но вам знать не надо».

— Примерно.

— Очень семейно.

Он не ответил. Пальцы у него стали белее на краю листа.

Я перелистнула следующую таблицу. В верхнем углу стоял год, на один старше Сайриного выпуска. В колонке «носитель нагрузки» обычные записи шли ровно: скоба, контур, узел, резервная связка. Потом три строки заменялись печатями.

Рядом на полях чужой почерк написал: **при годовом усилении выпускного контура: впл. вып. допускается к перераспределению остаточной памяти**.

Я не сразу поняла, что перестала дышать.

— Дайр.

Он подошёл.

Я ткнула пальцем в строку.

— Это оно?

Он прочитал. Потом ещё раз. Лицо у него стало таким пустым, что я впервые пожалела, что Шевы рядом нет. Она бы сказала что-нибудь грубое, и воздух снова стал бы пригоден для людей.

— «Впл. вып.» может быть «вплотнённый выпуск», — сказал он.

— Может.

— Или «вплетённый выпускник».

— Тоже может.

— В таблицах так не пишут людей.

— Значит, кто-то очень старался не писать.

Он взял лист двумя руками. Осторожно. Не как улику. Как больную вещь, которая может рассыпаться от грубости.

— Остаточная память, — сказал он. — Это термин для живой кладки. Не для студентов.

— Сайра в стене говорит считалками.

— Обрывками.

— Мне сейчас не легче от грамматики.

Дайр положил лист на стол и открыл соседнюю папку. Там были таблицы за другие годы. В каждой часть строк закрывали печати Ренков. Иногда печать стояла на месте параметра. Иногда на месте фамилии мастера. Иногда рядом с колонкой **выпускная тройка**.

Я задержалась на этих словах.

— Выпускная тройка?

— Три лучших студента года, допущенные к финальному барьерному распределению.

— Распределению куда?

— Официально — к назначениям. Двор, тайная служба, внешние узлы.

— А неофициально?

Он молчал слишком долго.

В проходе за стеной что-то скрипнуло.

Я подняла голову. Дайр мгновенно закрыл верхний лист ладонью.

Скрип повторился. Не шаги. Скорее каблук, который остановился слишком быстро.

Дайр жестом показал мне к боковой нише. Я не стала спорить. Спряталась между ящиками с пластинами и старой рамой, на которой висела бирка **не использовать при мокром контуре**. Хорошая компания.

Дверь прохода открылась.

— Ренк, — сказал Бреск Таль.

Конечно.

Если в Академии где-то зрело недоразумение, Бреск приходил поливать его уверенностью.

— Таль, — ответил Дайр. — Ты заблудился.

— В ремонтном крыле? Я старший допуск. Это вы тут шепчетесь по углам.

— Я один.

— Да? А мне показалось, что я слышал Мереч.

Я стояла за рамой и старалась не дышать так, чтобы мёртвая зона не решила помочь.

Бреск вошёл на пару шагов. Я видела его через щель между ящиками: светлая учебная куртка, идеально застёгнутый ворот, лицо человека, который привык считать любое закрытое помещение своим будущим кабинетом.

— Выпускная тройка, — сказал он. — Интересная тема для переводной студентки.

Дайр не двинулся.

— Ты слышал два слова.

— Иногда двух хватает. Мереч лезет к спискам распределения?

— Мереч здесь нет.

— Тогда передай ей: если она ищет способ срезать первое место через старые схемы, пусть попробует честно. Хотя честно у неё плохо выходит. То самосрыв, то ожоги, то закрытые насечки.

Дайр сложил листы в стопку.

— Ты слишком много следишь за её результатами.

— За нарушениями.

— Твои нарушения обычно оформлены лучше.

Пауза вышла хрустящая.

Бреск сделал ещё шаг. До моей ниши оставалось мало. Очень мало. Правая ладонь под повязкой вдруг нагрелась. Не от стены. От страха, злости и того неприятного места, где Чёрный спектр всегда считал себя приглашённым.

Я прижала руку к боку.

— Ренк, — сказал Бреск тише, — ты правда думаешь, что фамилия спасёт тебя, если ты начнёшь таскать переводную девочку по закрытым таблицам?

— Нет.

— Наконец-то умная мысль.

— Я думаю, что фамилия мешает.

Бреск усмехнулся.

— Тогда избавься от неё. Очень просто.

Дайр поднял на него взгляд.

— Ты первый, когда научишься жить без места в рейтинге.

Бреск не нашёл ответа сразу. Это было приятно. Недолго, но приятно.

Снаружи раздались шаги. Ровные. Без спешки.

Бреск повернул голову.

— Куратор Трасс, — сказал Дайр.

Это было не предупреждение. Это был приговор погоде.

Бреск отступил первым. Умный мальчик. Неприятный, но не самоубийца.

— Передай Мереч, — сказал он уже у двери, — что второе место ей не поможет, если первое занято.