Имя в барьере

Глава 9: Вплетённые

Утро после разговора с камнем должно было пахнуть откровением, судьбой и прочей дорогой дрянью из академических речей.

Оно пахло овсяной кашей.

Каша стояла в миске, как маленький серый холм с плохими новостями. Шева ковырнула её ложкой и посмотрела на меня так, будто я лично отвечала за состояние крупы, барьера и нравов в королевстве.

— Ты спала?

— Конечно.

— Глаза не согласны.

— Глаза вообще много говорят без разрешения.

Она не стала давить. Это было хуже, чем если бы стала. Шева умела молчать с таким видом, что человеку хотелось самому признаться во всём, включая порчу каши.

Лист из её тетради лежал у меня под конспектом. На полях по-прежнему стояло одно слово: **Вплетённые**. Я переписала его мелко, потом ещё мельче, потом закрыла ладонью, потому что буквы начинали смотреть в ответ.

Правая рука ныла ровно. Метка под повязкой не тянула к стене, но это молчание уже не было пустым. Скорее Академия сидела рядом и делала вид, что не слышит, как я дышу.

— После разбора ошибок Ренк что-то покажет, — сказала я.

Шева подняла бровь.

— Мне нравится, как ты произносишь «что-то». Сразу чувствуется крепкая доказательная база.

— Старые мастерские.

Ложка замерла.

— Те, про которые он ночью сказал?

— Угу.

— А меня вы берёте?

Я посмотрела на зал. Дальше, у второго стола, Бреск Таль смеялся над чем-то своим. Смеялся он редко, но каждый раз так, будто смех тоже сдавал зачёт на старшинство. У двери Эвран разговаривал с младшими и раздавал карточки на общий разбор ошибок. Дайра видно не было.

— Сегодня нет, — сказала я.

Шева отложила ложку.

— Рута.

— Если туда ведёт семейный доступ Ренков, лишние ноги увеличат шанс, что дверь решит обидеться. Ты останешься у расписания разборов и посмотришь, кто где должен быть.

— То есть я не лишняя, я канцелярская.

— Очень полезная канцелярская.

— Смотри, как бы я не стала канцелярской с молотком.

Я убрала лист глубже под конспект.

— Если мы не вернёмся к третьей учебной перемене, ищи не нас. Ищи, кто начнёт двигать занятия вокруг ремонтного крыла.

Шева фыркнула, но спорить перестала. Она не любила оставаться снаружи. Зато понимала двери. Дверь иногда полезнее ломать не руками, а расписанием.

Общий разбор ошибок прошёл в ремонтном крыле, в зале, где вчера нам ставили очки, насечки и прочие формы вежливого учета. Квела Трасс стояла у длинной доски и разбирала работы команд так сухо, что даже мел пылил с уважением.

— Ошибка команды Дорн, Ренк, Мереч, — сказала она, не глядя на нас, — была не в выборе скобы. Скоба была верная. Ошибка была в том, что вы доверились чистой поверхности.

Шева, сидевшая через ряд, тихо буркнула:

— Чистой поверхности вообще нельзя доверять. Она слишком старается.

Я не улыбнулась. У меня перед глазами стояла ночная кладка, тени букв и слово, которое не хотело помещаться в учебный журнал.

Дайр сидел на краю нашего ряда и писал не конспект. Его перо двигалось слишком ровно, без остановок на терминах Квелы. Значит, он переписывал не сказанное, а то, что уже знал.

Квела закончила разбор нашей рамы без похвалы. Это у неё считалось щедростью.

— После третьего сигнала группы расходятся по назначенным практикам. Без самовольного доступа к мастерским.

Вот как.

Фраза была сказана в зал, но легла между мной и Дайром, как свежая решётка.

Он не поднял головы. Только поставил точку в конце строки.

После сигнала студенты потекли к дверям. Кто-то обсуждал скобы, кто-то ругался на штрафы, кто-то радовался, что его ошибка звучала коротко и без фамилии. Я задержалась у стола с учебными рамками, изображая интерес к обугленному держателю. Держатель выглядел так, будто вчера пережил Бреска, и мы с ним могли бы обменяться жалобами.

Дайр подошёл через минуту.

— Квела проверяет мастерские, — сказал он тихо.

— Прямо сейчас?

— Нет. Она сказала это для зала. Значит, кто-то уже лазил.

— Кроме нас?

— Мы ещё не лазили.

— Оптимистично.

Он протянул мне узкую карточку. На ней была схема ремонтного крыла, нарисованная так мелко, что обычный человек послал бы художника лечить характер. Дайр, видимо, считал это читабельностью.

— Пойдёшь через коридор выдачи старых рам. Не через главную дверь мастерских.

— А ты?

— Я пойду через главную дверь.

— Самоубийство с фамильной подписью?

— Отвлекающий доступ.

— Ты умеешь делать даже нарушение скучным.

— Это повышает выживаемость.

Мы разошлись не сразу. Сначала я дождалась, пока Шева пройдёт мимо и, не глядя на меня, уронит на пол сломанную застёжку от сумки. Подняла её, вернула. В ладонь вместе с застёжкой легла сложенная полоска бумаги.

На полоске было три строчки:

**Квела ушла к северной галерее. Бреск после разбора не ушёл. У второго ряда уши выросли.**

Хорошая канцелярская работа.

Я сжала бумагу в кулаке и пошла к коридору выдачи старых рам.

Ремонтное крыло днём было хуже ночного. Ночью у него хотя бы было оправдание: темно, все ведут себя подозрительно, стены скрипят от принципа. Днём оно притворялось учебным местом. На столах лежали списанные стойки, в нишах стояли рамы с бирками, на стене висело расписание перемещений. У расписания был такой официальный вид, что хотелось немедленно сделать что-нибудь незаконное для равновесия.

Карточка Дайра вывела меня к низкой двери за шкафом с погнутыми держателями. На двери не было замка. Была медная планка с двумя сцепленными скобами.

Ренки любили оставлять подпись даже там, где нормальные люди оставили бы ручку.

Я не стала трогать планку правой рукой. Повязка и без того привлекала слишком много внимания. Левой я поднесла к планке карточку. Та не вспыхнула, не щёлкнула и не заорала. Просто потускнела по краю, как человек, которому сообщили скучную правду.

Дверь открылась внутрь.

За ней была не мастерская. За ней был узкий проход между стенами, где пахло старым маслом, холодным металлом и пылью, которую никто не тревожил так давно, что она могла получить должность.

Дайр ждал в конце прохода.

— Главная дверь? — спросила я.

— Отвлекающий доступ занял меньше времени.

— Ты соврал?

— Я упростил объяснение.

— Семейная черта?

Он поморщился, но промолчал. Значит, попала.

Старая мастерская Ренков оказалась не красивой. Это было первое приличное качество в ней.

Никаких витражей, портретов предков и героических молотков над камином. Низкий потолок, длинные столы, металлические рейки на стенах, ящики с бирками, связки тонких пластин и чертежи, приколотые небрежно, зато так, чтобы рука сама находила нужный край. На одной стене висела карта барьерных узлов, испещрённая правками. Не аккуратными академическими. Рабочими: здесь подложить, здесь не трогать, здесь после дождя ведёт.

В таких местах люди не произносили «защитный рубеж королевства». Они говорили: «левая скоба опять гуляет».

— Вы здесь работали? — спросила я.