Страница 20 из 71
Доска щёлкнула. Возле наших фамилий появилась тонкая серая черта.
— Состав принят, — прочитал Дайр.
— Слышишь? — сказала Шева. — Даже доска верит в нас.
— Доска принимает всё, что можно потом оштрафовать.
Я не стала спорить. Завтра у нас было испытание, повязка, Дайр Ренк и шанс попасть туда, где считали каждую царапину на матрице. Хороший набор для людей, которые хотели тихо жить под чужими именами.
Утром ремонтный зал пах медью, мокрым песком и чужим самодовольством.
Он находился ниже стеклянной галереи, рядом с закрытым ходом в старые мастерские. Двери ремонтного крыла виднелись за решёткой: тяжёлые, серые, с пластинами для родовых и хранительских печатей. На каждой пластине были следы полировки. Кто-то годами трогал их чаще, чем было принято признавать.
Учебные рамы стояли в три ряда. Не такие, как малая дуэльная. Эти были ниже, шире и сложнее: медная дуга, каменная плита, две боковые стойки для анкеров и квадратная печатная матрица в центре. Матрицы выглядели безобидно. В Академии это было почти обвинением.
На столе у входа лежали кожаные нарукавники, защитные очки и листы задач. Рядом дежурный распорядитель говорил каждому одно и то же:
— Рама учебная. Печать малая. Ошибка по внешнему кругу — штраф. Ошибка по внутренней скобе — остановка. Самодеятельность — лазарет.
Шева взяла очки.
— Опять лазарет. У них там абонемент?
— Не давайте поводов, — сказал распорядитель, не поднимая глаз.
— Поздно, — сказала я.
Дайр забрал наш лист задачи и сразу нахмурился.
— Что?
Он повернул лист так, чтобы мы видели схему. Малый печатный узел для дверного замка: три внешних анкера, одна внутренняя скоба, микротрещина по нижнему шву. Надо было зачистить старый край, закрепить анкеры и восстановить скобу так, чтобы дверь после ремонта открывалась только на учебный ключ.
— Это простая задача? — спросила Шева.
— Она выглядит простой, — сказал Дайр.
— Я уже не люблю начало.
— Нижний шов здесь нарисован слишком ровно.
Я посмотрела на схему. Для обычного зрения там была тонкая чёрная линия. Для моего — место, где бумага схемы слишком старательно не показывала пустоту. Не магическое стирание, как в ведомости. Меньше. Практическая дырка. Как незашитый край на подкладке: если дёрнуть, расползётся весь рукав.
Правая ладонь под повязкой зуднула.
— Не мокрый контур, — сказал Дайр тихо.
— Я помню.
— И не живая стена.
— Ты сегодня вместо Сивры?
— Сивра бьёт точнее.
Шева поставила очки на нос.
— Роли. Быстро.
Дайр кивнул. В споре он мог быть неприятным, но в работе становился проще. Не мягче. Просто всё лишнее у него уходило в сторону, как стружка с хорошего ножа.
— Я беру матрицу и внутреннюю скобу. Дорн держит три внешних анкера землёй, не силой, а весом. Мереч держит сухой край по нижнему шву, левой рукой, без заливки.
— Сухой край не закроет трещину, — сказала я.
— Он не должен закрыть. Он должен показать, куда не лезть.
— Какая взрослая задача. Стоять и мешать людям умереть.
— Обычно это называют ремонтом.
Распорядитель ударил в малый гонг.
Зал сразу стал шумным. На соседних рамах вспыхнули синие, зелёные, серые контуры. Кто-то уже ругался. Где-то щёлкнула матрица, и распорядитель без всякого удивления сказал:
— Минус балл за попытку уговорить печать.
Печати, как выяснилось, плохо вели переговоры.
Мы подошли к своей раме. Шева поставила ладони на боковые стойки. Земной контур у неё вышел низкий, плотный, с запахом мокрого камня после дождя в шахте. Не красивый. Зато рама перестала дрожать.
— Держу, — сказала она.
— Не дави, — сказал Дайр.
— Я нежная.
Рама тихо хрустнула.
— Нежнее.
Шева показала ему зубы, но контур ослабила ровно настолько, насколько нужно. Боковые анкеры сели в пазах. Без блеска. Без оваций. Хорошая работа часто выглядит как отсутствие катастрофы.
Дайр положил пальцы на матрицу. Его контур был тонким, почти бесцветным. Он не лез в печать целиком, а разбирал её по слоям: внешняя пыль, старый нагар, рабочий край, внутренняя скоба. На его лице не было ни вдохновения, ни страха. Только та сосредоточенная сухость, из-за которой хотелось поставить рядом кружку воды.
Я встала у нижнего шва.
Левую руку положила на край плиты. Правую держала у груди. Повязка не мешала, если не считать того, что она существовала. Сухой серый контур вышел слабым. После вчерашнего я не могла позволить себе щедрость. Не перед рамой, не перед Дайром, не под чужими приборами.
Нижний шов отозвался холодом.
Там была пустота.
Не такая, как имя Сайры в ведомости. Не такая, как считалка в стене. Маленькая учебная пустота, оставленная в печати специально или по старости. Но мой дар не любил различать чужие намерения. Он видел дырку и тянулся к ней, как голодный кот к чужой тарелке.
Я сжала левую руку.
Серый край лёг вдоль шва. Повязка на правой ладони потеплела.
— Мереч? — спросил Дайр.
— Работаю.
— У тебя край просел.
— Он скромный.
— Скромность не входит в список материалов.
Шева буркнула:
— Зато глупость входит везде. Двигай скобу, Ренк.
Дайр двинул.
Матрица открылась на один слой. Внутренняя скоба показалась под нагаром: две сцепленные дуги, почти как родовая печать Ренков, только проще и грубее. Я почувствовала, как Шева тоже это заметила. Она не сказала ни слова. Анкеры под её руками стали тяжелее.
— Не дави, — повторил Дайр.
— Я не давлю. Я выражаю мнение.
— Мнение может сломать стойку.
— Стойка нежная.
Нижний шов вдруг втянул мой серый край внутрь.
Неправильно.
Я успела отдёрнуть левую руку на волосок. Если бы это был мокрый контур, он бы потёк в пустоту и подсветил всё, что я прятала под кожей. Сухой край просто рассыпался серой пылью.
Распорядитель на другом конце зала повернул голову.
Я кашлянула.
— Пыль, — сказала я.
— Пыль не кашляет руками, — сказал Дайр.
— Здесь академическая пыль.
Он не улыбнулся. Но матрицу удержал.
Пустота в шве осталась открытой. Маленькая, чёрная, аккуратная. Она мешала скобе лечь на место: Дайр мог чистить край сколько угодно, Шева могла держать анкеры хоть зубами, но печать всё равно собиралась провалиться вниз. Учебная задача с красивым подвохом. Академия опять учила студентов доверять инструкции ровно до первого перелома.
Я не могла залить шов серым. Не могла поднять Чёрный спектр открыто. Не могла попросить Дайра остановиться, не объяснив почему.
Зато могла сделать хуже для пустоты.
Я чуть повернула правую ладонь под повязкой. Не коснулась рамы. Не подняла руку. Только позволила чёрной нити под кожей пройти не наружу, а вдоль боли. Как иголку внутри ткани. Чёрный спектр не вылез на поверхность. Он нашёл край пустоты через мой сухой серый след и прижал её изнутри.
Ожог отозвался так, будто Сивра лично пришла и сказала всё, что думает о пациентах.
Я вдохнула через зубы.
— Больно? — спросила Шева.