Страница 11 из 71
Глава 4: Каталог пустых мест
Ночью Академия не спала. Она просто делала вид, что спит, как плохой сосед по комнате, который ждёт, когда ты полезешь к его пирогам.
За окном комнаты 4-17 северная стена стояла тёмная, ровная и воспитанная. Никаких детских считалок. Никаких пустых швов. После ужина она выглядела так невинно, что я почти обиделась. Нельзя сначала залезть человеку в кладовую восьмилетней давности, а потом изображать отделочный камень.
Шева сидела на полу, разложив перед собой мою украденную беду, свою тетрадь, кусок верёвки, плоскую металлическую закладку и половину свечи. Половина свечи горела с видом человека, которому не доплатили.
— Не нравится мне эта бумага, — сказала Шева.
— Бумага обычно переживает это достойно.
— Тут написано «сверить с исходным переводным листом и допуском училища».
— Я умею читать. Временами даже жалею.
— Если они утром полезут сверять, твоя Рута начнёт рассыпаться с печатей или с легенды?
— Смотря кто полезет.
Шева подняла взгляд.
— Ты говоришь так, будто уже раскладывала собственное разоблачение по полкам.
— Я жила с ним в одной голове несколько месяцев. У нас были семейные ужины.
Документы под доской пола молчали. Я проверила их после ужина: печати целые, бумага сухая, рекомендации всё ещё пахнут дорогим чужим риском. Рута Мереч держалась. На первый взгляд. Проблема с первым взглядом в том, что Дайр Ренк к нему явно не относился.
Он заметил пустую прорезь в сушилке.
Он промолчал.
От этого становилось не легче, а аккуратнее страшно. Когда человек вроде Дайра кричит, с ним можно спорить. Когда он молчит, где-то рядом уже сохнет вторая строка в журнале.
— Нам нужен архив, — сказала я.
— Нам нужен сон.
— Сон не отвечает на вопросы.
— Ты не видела меня утром. Сон иногда отвечает за всех.
Я ткнула пальцем в копию пометки.
— Здесь не только повторная проверка. Здесь исходный переводной лист. Если у них есть доступ к училищному списку, надо понять, где хранятся такие сверки и как быстро их делают.
— И заодно посмотреть, где они спрятали то, что стена тебе вчера показала.
Она сказала это без нажима. Почти буднично. От такой будничности грудь сжимало хуже, чем от пафоса.
— Да.
Шева потянулась к моей кружке, увидела мой взгляд и поставила её обратно.
— Архивное крыло ночью заперто.
— Ты это знаешь или продаёшь?
— Знаю. И продала бы, если бы покупатель не сидел с лицом «сейчас сама полезу и назову это осторожностью».
— Я бы назвала это проверкой гипотезы.
— Вот поэтому я иду с тобой.
Я хотела возразить. Не потому что Шева была лишней. Ровно наоборот. Она уже стала слишком полезной, а полезные люди в чужих тайнах заканчивают плохо, если их вовремя не выгнать.
Шева, к сожалению, была из тех, кого выгнать можно только вместе с дверью.
— Нам нужна легенда, — сказала я.
— У нас есть украденная бумага.
— Украденная бумага — не легенда. Это признание с плохим почерком.
Шева наклонилась над копией. Один угол был смазан, когда она вытаскивала лист из сушилки. Чернила на словах «контактная стабилизация» расползлись так, будто сама стабилизация сдалась первой.
— Испорченный технический лист, — сказала она. — Нужно переписать в архивном образце.
— Почему ночью?
— Потому что завтра после второго колокола тебя ведут к Квеле, а до этого лист должен быть красивым.
— Кто нас послал?
— Ренк.
— Нет.
— Почему?
— Потому что если кто-нибудь спросит Ренка, он скажет правду одним словом. У него лицо для таких слов специально выращено.
Шева подумала.
— Тогда Квела.
— Ещё хуже. У Квелы лицо из тех, кто сам спрашивает.
— Староста?
— Эвран может забыть нас предупредить о смертельной двери, но не пошлёт двух первокурсниц ночью переписывать журнал. Слишком много формы.
Шева вздохнула и подтянула к себе тетрадь.
— Тогда никто нас не послал. Мы нашли лист у сушилки и проявили инициативу.
— Инициатива в Академии карается.
— Значит, звучит правдоподобно.
Пришлось признать, что в этом была логика. Плохая, хромая, но академическая.
Мы вышли после третьего малого колокола, когда общежитие окончательно провалилось в шорохи, храп и тихую ругань людей, которым снилась учёба. Шева надела сапоги, сунула в рукав металлическую закладку и повесила на пояс пустой мешочек.
— Зачем мешочек?
— Чтобы выглядеть как человек с поручением.
— Пустой?
— Поручения часто такие.
Я взяла копию пометки, завёрнутую в серую ткань, и надела перчатки. Правая рука после барьерной практики не болела. Это было неприятнее боли. Боль хотя бы честно шумит.
Коридоры ночью пахли погашенными лампами, старым воском и каменной пылью. На лестнице второго этажа висела табличка:
**После отбоя перемещение только по служебной необходимости. Паника служебной необходимостью не считается.**
Шева прочитала и кивнула.
— Видишь? У нас не паника. У нас бумага.
— Бумага страшнее.
— Тогда нас должны пропустить из уважения.
Нас никто не останавливал. Дважды мы прятались за колоннами от обхода. Один раз пришлось ждать, пока по коридору пройдёт ведро. Само. Медленно. С достоинством.
— Тут всё с зубами, — прошептала я.
— У ведра зубов нет.
— Ты уверена?
Шева посмотрела на удаляющуюся дужку.
— Не настолько, чтобы спорить.
Архивное крыло находилось ниже главного корпуса, не в подвале, но Академия явно стремилась к этому морально. Узкая лестница шла между стенами, покрытыми печатями Хранителей. Печати не светились. Они просто были выдавлены в камне: круг, три коротких линии, тонкая перемычка, похожая на закрытый глаз.
Я провела взглядом по камню и не стала касаться.
— Плохо? — спросила Шева.
— Скучно.
— Это у тебя слово для «опасно»?
— Для «опасно» у меня лицо.
— Значит, сейчас скучно.
Внизу стояла тяжёлая дверь с прорезью для бумаг. Над ней висело:
**Архивное крыло. Посторонним вход запрещён. Сотрудникам вход нежелателен.**
Шева достала закладку.
— Ты умеешь открывать архивные замки? — спросила я.
— Я умею открывать рудничные шкафы с пайками.
— Это не одно и то же.
— Да. В рудниках за пайки дерутся злее.
Она уже просунула пластинку в щель, когда я заметила узкий медный язычок под бумажной прорезью.
— Подожди.
— Если дверь сейчас начнёт спорить, я уйду.
Я развернула серую ткань и сунула красную кромку пометки в прорезь. Дверь втянула лист на два пальца, помолчала и выплюнула обратно с крошечной серой точкой у угла.
Потом щёлкнула и приоткрылась на ладонь.
Мы замерли.
Изнутри пахнуло чернилами, пылью и сырой кожей переплётов. Никакой тревоги. Никакого крика. Красная кромка и серый уголок выглядели для двери убедительнее нас.
— Мне это не нравится, — сказала Шева.
— Бумага переживёт.