Страница 12 из 71
— Я про дверь.
— Дверь тоже.
Мы вошли.
Архив оказался не залом, где мудрые люди шепчутся под потолками. Он был тесным, тёплым и недовольным. Полки стояли слишком близко. Между ними проходил человек нормальной ширины или Шева с плохим настроением. На столах лежали стопки ведомостей, коробки с бирками, песочницы для сушки чернил. Лампы под потолком горели синим светом, от которого лица становились похожи на черновики покойников.
На ближайшей стойке стояла табличка:
**Журналы технических практик: приём, перепись, возврат. Испорченные листы не жевать.**
— Видишь, — прошептала Шева. — Мы почти законные.
— До слова «почти» обычно и доходит приговор.
Я положила нашу копию на стойку. Стойка тихо щёлкнула, как язык за зубами, и выдвинула узкую карточку.
На карточке проступила надпись: **Цель переписи?**
Шева ткнула меня локтем.
— Пиши.
Я взяла перо. Оно было привязано к стойке цепочкой, как особо опасное животное.
**Смазан угол записи. Переписать до утренней сверки.**
Карточка впитала чернила и выдала следующий вопрос:
**Ответственный?**
Мы с Шевой посмотрели друг на друга.
— Пиши «сама виновата», — предложила она.
Я написала: **Дежурный технический стол.**
Карточка подумала. Это было видно по тому, как она слегка потемнела. Потом выдвинула третью строку:
**Чернила для переписи: чёрный стандартный, красный протокольный, серый коррекционный.**
— Нам нужны образцы, — сказала я.
— Там.
Шева уже смотрела на полку справа. На ней стояли маленькие флаконы в медных держателях. У каждого была подпись. Чёрный стандартный. Красный протокольный. Серый коррекционный. И ещё один, спрятанный чуть глубже: **глухая копоть, выпускной допуск**.
Шева взяла серый коррекционный. И, как человек с богатой внутренней жизнью, одновременно смахнула в рукав флакон глухой копоти.
— Я видела, — сказала я.
— Хорошо. Если потеряю, напомни.
— Зачем?
— Маленький, дорогой, явно не для нас. Такие вещи сами просятся в мешочек.
— У тебя с вещами тревожные отношения.
— Вещи редко жалуются.
Карточка выдвинула нижнюю прорезь. Оттуда выпала тонкая медная пластина с номером стеллажа. На ней было выгравировано: **Тех. практики / БП-3 / северная стена / перепись у малого стола.**
Нам нужен был не малый стол.
Нам нужен был каталог выпусков.
Но архив сделал за нас половину работы: раз есть номер и пластина, у нас есть вид занятых людей. В Академии занятые люди опасны тем, что их обычно не трогают, пока они не начинают дымиться.
Мы пошли между полками. Я держала пластину перед собой, Шева несла серый флакон и пустой мешочек, который уже перестал быть пустым. Полки шептали корешками. Иногда на переплёте вспыхивала дата и гасла, если я смотрела слишком пристально.
— Куда? — спросила Шева.
— Выпуски. Старшие годы. Прошлый год.
— Это должно быть по указателям.
— Указатели в архивах созданы не для поиска. Они созданы, чтобы потом сказать: «Мы же повесили указатели».
Шева остановилась у развилки. Слева висела табличка **Учебные журналы**, справа — **Назначения и выпускные ведомости**, прямо — **Описи опечаток**.
— Прямо, — сказала она.
— Нам направо.
— Знаю. Но я хочу посмотреть, сколько у них опечаток.
— Ночью?
— У каждого свои развлечения.
Я потянула её за рукав направо. Мы успели сделать два шага, когда из-за полки вышел человек с лампой.
Он был невысокий, худой, с острым подбородком и волосами, которые явно пытались покинуть голову в разные стороны, но остались из чувства долга. На носу сидели круглые очки. В руках — лампа, карточная папка и маленькая щётка для пыли. На груди болталась табличка:
**Нутт Ард. Младший архивариус. Каталог не кусать.**
Нутт Ард увидел нас.
Мы увидели Нутта Арда.
Потом он увидел наш медный пропуск, серый флакон в Шевиной руке и мой вид человека, который всю жизнь мечтал переписать испорченный технический лист ночью в чужом архиве.
— Нет, — сказал он.
— Мы ещё ничего не спросили, — сказала Шева.
— По лицам уже видно.
— У меня нормальное лицо.
— У вас лицо человека, у которого в рукаве чужие чернила.
Шева медленно перевела взгляд на рукав.
Я тоже.
Флакон глухой копоти предательски звякнул.
Нутт закрыл глаза.
— Верните.
— Что? — спросила Шева с такой чистой интонацией, что у неё могли бы отобрать её за подделку.
— Глухую копоть. Выпускной допуск. Малый флакон, третий держатель справа. Если утром его не будет, мастер Кревт решит, что я снова перепутал опись. Я не перепутал. Я один раз поставил «семь» вместо «седьмой», и теперь у меня репутация человека, который лично разваливает архивы.
— Снова? — спросила я.
Нутт открыл глаза.
— Вы студентки?
— Да, — сказала я.
— Тогда не спрашивайте у архивариуса «снова». Это жестоко.
Шева достала флакон из рукава и протянула ему.
— Мы просто искали серый коррекционный.
— Серый у вас в руке.
— Вот. Нашли.
Нутт забрал глухую копоть, осмотрел пробку и только тогда выдохнул.
— Технические практики там, — сказал он и ткнул щёткой влево. — Выпускные ведомости не там. Ведомости за печатями. Печати открываются только сотрудником архива, куратором или человеком с разрешением Хранителя. У вас, судя по всему, есть инициатива, испорченный лист и очень плохая ночь.
— Разрешение Хранителя у нас почти было, — сказала Шева.
— Почти не открывает печати.
— Жаль. Удобное слово.
Я посмотрела на него внимательнее. Нутт говорил быстро, но не громко. Каждый раз, когда в коридоре архива щёлкала полка, он вздрагивал и чуть наклонял лампу, будто проверял, не исчезла ли очередная строка у него из-под носа.
— Нам нужен прошлогодний выпускной каталог, — сказала я.
Нутт стал тише. Не голосом. Всем сразу.
— Нет.
— Вы даже не спросили, зачем.
— Если человек ночью ищет выпускной каталог, зачем обычно хуже самого поиска.
— Нам нужна одна фамилия.
— Тогда утром подайте запрос.
— Утром её уже могут сверить по другим документам.
Он посмотрел на копию пометки у меня в руке. Красная кромка выглядывала из серой ткани.
— Мереч Р., — прочитал он.
Я не успела её спрятать. Отличная работа, Рута. Просто образец ночной незаметности.
— Это техническая перепись, — сказала Шева.
— Это барьерная пометка с повторной проверкой, — сказал Нутт. — На таких листах красный край не для красоты. Красоту у нас отменили в прошлом десятилетии как неучтённый расход.
— Тогда вы понимаете, почему нам нужно быстро.
— Я понимаю, почему мне надо позвать старшего.
Он не двинулся.
Шева тоже это заметила.
— Но вы не зовёте.
Нутт поморщился.
— Потому что если я позову старшего, он спросит, почему студентки дошли до выпускных ведомостей по моему ночному крылу. Потом спросит, почему пропала глухая копоть. Потом вспомнит про «семь» и «седьмой». К утру я буду виноват в войне с Изнанкой и неправильном размере лестниц.