Шёлковая ересь

Нэва шагнула между ними.

— Ещё слово — и я заткну вам рот тканью.

— Капитан, он имеет право ответить.

— Право не обязано совпадать с вашим удобством.

Тавр обошёл её.

Не к Одвену. К упавшей у двери церковной цепи.

Он поднял конец здоровой рукой. Толпа выдохнула. Кто-то засмеялся слишком рано. Мужчина возле дома весов начал освобождать место вокруг водосливного столба.

Тавр протащил цепь до середины прохода и бросил.

Не на шею Одвена.

На камень между ними.

— Керн Лой, — сказал он.

Смех прекратился.

— Плотник. Тридцать четыре. Сломал палец, когда его заталкивали в повозку. В книге написали: повреждён до приёма.

Он посмотрел не на Одвена, а на людей у дома весов.

— Марта и Сен Вой. Супруги. Их везли отдельно, потому что совместное содержание считалось риском сговора. Сен умер у второго моста. Марте сказали, что его перевели.

В толпе кто-то всхлипнул.

— Элин Тар, девять лет. Не девочка из восточного двора. Другая. Её обоз прошёл зимой. Она всё время спрашивала, можно ли считать ступени, если окон нет. Я сказал, что можно. Потом перестал отвечать.

Одвен не перебивал.

Тавр называл дальше.

Имена выходили из него плохо. С паузами, кашлем, иногда с номером вместо фамилии. Он не притворялся, будто помнит всех. Дважды говорил: «Имя не записал». Один раз: «Не знаю, умер ли». Каждый пробел звучал тяжелее подробности.

— Если я сейчас его повешу, — сказал Тавр, — завтра в книге будет одна красивая строка: прелат погиб от рук народа. Эти останутся весом груза.

Он пнул цепь к ногам Одвена.

— Нет. Сначала он услышит каждое имя, которое мы сможем вернуть. Потом ответит за каждую дверь отдельно. И только после этого город решит, что с ним делать.

Одвен посмотрел на него без злости.

— Вы думаете, длительность делает месть правосудием?

— Нет. Бумага делает вашу ложь неудобной.

Тавр отступил. Лицо у него стало серым. Я хотела взять его за локоть, но он уже опёрся о плечо ближайшего стражника. Спросил взглядом. Тот кивнул.

Не успела толпа понять, что первый удар не случится, как женщина в серой рубахе прорвалась между копьями.

Я видела её среди людей, вышедших из камер Дома тишины. Тогда у неё не было оружия.

Теперь в руке блестел осколок белой дуги.

Она не кричала. Бежала прямо к Одвену, держа стекловидный край возле бедра.

Я почувствовала её намерение раньше, чем увидела замах.

Знак открылся сам.

Можно было потянуть. Влить в неё чужое тепло. Сбить ярость возбуждением, стыдом, облегчением — чем угодно достаточно сильным, чтобы рука на миг забыла цель.

Я не потянула.

— Нэва!

Капитан уже двигалась.

Она не ударила женщину. Развернула щит плоскостью и приняла её всем телом. Осколок скользнул по железному ободу. Женщина врезалась в щит, отскочила и снова полезла вперёд.

Нэва поставила нижний край ей на ступню.

— Убери! — закричала женщина.

— Осколок брось.

— Он держал меня шесть месяцев!

— Знаю.

— Ты ничего не знаешь!

— Тогда расскажешь перед советом.

Женщина ударила щит кулаком. Ещё раз. Нэва не прижала сильнее и не отпустила.

— Он должен почувствовать!

— Почувствует, если останется жив.

— А если совет его отпустит?

Нэва посмотрела на старые стены совета за домом весов.

— Тогда вам придётся решать, что делать с советом. Но не за моей спиной и не одним осколком.

Женщина разжала пальцы.

Белый край упал.

Нэва убрала щит с её ноги. Двое освобождённых подошли сами. Не схватили женщину. Встали рядом, пока она дышала.

Одвен наблюдал за ними с почти довольным вниманием.

— Один обвиняемый, — сказал он, — и уже трое решают за пострадавшую, какой ответ допустим.

Сейра пересекла проход.

Стражники пропустили её без приказа Нэвы.

— Допустим тот, после которого она сможет передумать, — сказала Сейра. — Вы почему-то всегда строили порядок так, чтобы передумать мог только начальник.

— Вы предлагаете суд?

— Открытые слушания.

— Совета, который участвовал в чрезвычайном управлении?

— С показаниями на площади. Отдельно по зерну, камерам, обручам, исчезновениям и сегодняшнему приказу стрелять. Без общей вины, которую вы сможете принять на себя красивой речью.

Одвен улыбнулся впервые за всё утро.

— И какое наказание удовлетворит город? Вероятно, ваша чужачка предложит более изобретательное милосердие.

Люди посмотрели на меня.

Он знал достаточно. Видел торги, слышал о купальнях, изучал мой дар. Понимал, что часть города уже шепчется о наказании, которое не оставит крови: раздеть прелата, выставить на помост, заставить телом служить тем, кого он называл заразой. Возбуждение толпы легко выдать за согласие каждого.

Когда-то я назвала бы это хорошим выходом.

Жив. Унижен. Все получили зрелище. Никого не пришлось хоронить.

Теперь рядом стояла женщина с освобождённой ступнёй и пустой рукой. Она хотела убить Одвена. Это желание не давало мне права заменить нож другим использованием её тела. Его тело тоже не стало городской собственностью только потому, что он присваивал чужие.

— Нет, — сказала я.

Одвен чуть наклонил голову.

— Что именно?

— Никакого обряда. Никакого помоста для телесного унижения. Никакого отклика через меня. Если вы не согласны, ваше возбуждение, страх или реакция знака ничего не изменят.

В толпе засмеялись. Несколько человек выругались. Кто-то крикнул, что я защищаю прелата.

— Я защищаю правило, — сказала я громче. — Если оно действует только для тех, кто нам нравится, это не правило. Это список любимчиков.

— Он не давал нам выбора! — ответили от колодца.

— Поэтому мы не станем доказывать его правоту.

Слова дались слишком легко. За них ещё не пришлось жить годами. Но впервые я произнесла их не Сейре в закрытой комнате и не троим людям в парной. Площадь услышала ограничение моего метода одновременно с обещанием суда.

Сейра не поблагодарила. Только кивнула, будто я наконец правильно посчитала сдачу.

Нэва подняла верёвку между руками Одвена.

— Прелат Одвен Крой задержан по старому городскому праву до открытого разбирательства. Кто попытается его убить, будет остановлен. Кто попытается освободить — тоже.

— Совет ещё не назначил слушания, — заметил Одвен.

— Назначит, — сказала Сейра.

— Уверены?

Она повернулась к дому весов.

Там уже собрались все восемь советников. Мелда стояла в дорожном плаще поверх ночной рубахи. Остальные держались позади, словно расстояние могло скрыть их печати на распоряжениях Белого Шва.

Сейра подняла рупор.

— Совет Кеменя! Вы назначаете открытые слушания сейчас или объясняете площади, почему прелата следует судить без вас.

Мелда посмотрела на Одвена, на ведомости в руках Орсы, на женщину в серой рубахе и на цепь у ног Тавра. Потом обернулась к остальным советникам.

— Кто за открытые слушания? — спросила она.

Поднялись шесть рук. Двое советников оставили ладони прижатыми к одежде.