Шёлковая ересь

Глава 18: Казнь, которой не дали случиться

Одвен вышел на площадь сам.

Верёвку на его запястьях Нэва всё-таки затянула, но конец не отдала стражнику. Держала лично, коротко, без петли на шее и без возможности превратить конвой в торжественную процессию. За ней шли двое со щитами. Тавр замыкал проход, волоча церковную цепь за последнее звено. От разрушенной оси он её уже отсоединил, а бросить ещё не успел.

Я спускалась последней по наклонной плите, ещё недавно бывшей мостом.

Левая нога слушалась через раз. Красные линии под рубахой горели уже не жаром, а пустотой после него. Каждый шаг отдавался чужими остатками: у кого-то болели разбитые пальцы, кто-то боялся, что не узнает мужа, кто-то всё ещё повторял собственное имя. Я различала ощущения, но не всегда понимала, где заканчивается память о них и начинается моё тело.

Лицо матери не вернулось.

Я проверила ещё раз.

Светящийся прямоугольник. Женский голос. Моё раздражение. Слово «мама».

Вместо лица — место, откуда вынули предмет вместе с формой пустоты.

— Не отставайте, — сказала Нэва, не оборачиваясь.

— Я занята семейным сходством.

— Потом.

Она не спросила, что я потеряла. За это я была ей благодарна сильнее, чем хотела признавать.

Западная дверь больше не закрывалась. Камень треснул возле медной полосы, нижний засов лежал в воде, верхний торчал из стены, как сломанная кость. Мы прошли между скамьёй и бочкой. Белые служители сидели вдоль прохода под охраной городских стражников. У одного плечо уже распухло. Другой прижимал ткань к рассечённой брови. Мёртвых не было.

Одвен пересчитал их взглядом.

— Ваша капитан сохранила мне свидетелей, — сказал он.

— Себе, — ответила Нэва.

— Разница исчезнет, когда начнут судить победители.

Она дёрнула верёвку, не позволяя ему остановиться.

К лестнице стекала вода из опрокинутых вёдер. На каждой ступени оставались следы босых ног, сапог и белой пыли. Сверху доносился гул площади. Уже не отдельные требования. Толпа нашла короткое слово и повторяла его в одном ритме.

— Одвена! Одвена! Одвена!

Он поднял голову.

Не испугался. Я почувствовала бы страх, если бы знак ещё умел тянуть всё без разбора. Теперь от него пришла только сухая готовность человека, который наконец увидел подходящий инструмент.

— Не выводите его, — сказала я.

Нэва остановилась на предпоследнем пролёте.

— Он сам потребовал площадь.

— Поэтому и не выводите.

Одвен повернулся ко мне. Кровь у его уха засохла тёмной полосой.

— Вы уже решили за них, что они сделают?

— Я решила, что вы хотите им помочь сделать.

— Вы приписываете мне влияние, которого, по вашим словам, я лишён.

— Для мученика магия не нужна. Достаточно верёвки, толпы и правильной паузы перед признанием.

Тавр прислонился к стене. Цепь звякнула о ступень.

— Она права, — сказал он. — Неприятно. Обычно это моя работа.

Нэва посмотрела вверх. Стражник у выхода ждал её приказа, прижимая щит к груди.

— Если оставлю его здесь, — сказала она, — через десять минут площадь решит, что мы режем прелата без свидетелей. Через двадцать белые назовут это правдой. Через час совет потребует показать тело.

— Тело я предпочёл бы оставить себе, — заметил Одвен.

— Молчать.

— Вы ведёте меня к публичному обвинению и запрещаете говорить?

— Пока мы на лестнице — да.

Нэва передала верёвку второму стражнику и подняла щит.

— Выходим строем. Одвен в середине. Никто не касается его без моего разрешения. Тавр, цепь брось.

— Она церковная. Вдруг пригодится для наглядности.

— Именно поэтому брось.

Он разжал ладонь. Цепь упала в воду.

Дверь на площадь открыли на ширину щита.

Сначала в щель вошёл звук. Потом свет. Потом запах мокрой шерсти, дыма, крови и слишком большого числа людей, которые несколько часов стояли плечом к плечу и больше не соглашались терпеть.

Нэва вышла первой.

Толпа качнулась к ней.

Городские стражники держали узкий проход от монастырской стены к дому весов. Болты оставались в колчанах. Копья подняли остриями вверх, но древки уже прогибались под напором. На крыше зернового склада стоял Ирс с медным рупором. Рядом Орса прижимала к груди свёрнутые ведомости. Сейра находилась внизу, возле колодца, с мокрыми волосами и чужой кровью на рукаве.

Она увидела Одвена.

Не меня. Его.

И опустила рупор, который держала для передачи приказов.

Площадь замолчала не сразу. Ближние ряды увидели связанную фигуру и перестали кричать. Дальние продолжали требовать имя, не понимая, что уже получили человека. Волна тишины пошла от монастыря к ремесленной улице.

Одвен дождался её конца.

Конечно дождался.

— Жители Кеменя, — произнёс он.

Голос был повреждён ударом, но шахты больше не принадлежали реликвии. Камень разнёс слова по площади без усиления поля.

— Я приказал начать очищение до назначенного часа.

Кто-то плюнул ему под ноги.

Одвен продолжил:

— Я приказал задерживать отмеченных без открытого суда. Я сохранил тайные камеры после прекращения голодного бунта. Я отвечаю за приказ стрелять по покидающим строй.

— Не вы отдали этот приказ! — крикнул церковный писец из-под навеса. — Начальник караула произнёс его сам!

— По власти, которую я ему дал, — сказал Одвен.

Он забирал себе даже чужую вину. Щедрость выглядела почти убедительно, пока не замечаешь, какую покупку ею оплачивают.

— Из-за моих решений люди исчезали из ваших домов, — продолжил он. — Из-за моего порядка дети росли без родителей. Из-за удержанного зерна город узнал голод.

Толпа двинулась.

Нэва ударила краем щита о камень.

— Стоять!

Её услышали первые ряды. Этого хватило, чтобы они упёрлись пятками и приняли вес тех, кто толкал сзади.

Одвен поднял связанные руки, показывая верёвку.

— Я не прошу милости.

Вот оно.

Не оправдание. Не отрицание. Самая удобная форма приказа для людей, которым он больше не мог приказывать.

— Тогда получишь правосудие! — крикнула женщина у колодца.

— Ему петлю! — ответили с крыши красильни.

— На цепь его!

— В Дом тишины!

Последнее требование подхватили особенно охотно. Город хотел вернуть устройству его владельца. Честная симметрия, если забыть, что человек в обруче не становится доказательством против обруча.

Одвен повернул голову к монастырской стене. Там висела грузовая цепь, которой утром поднимали помост. Петля уже лежала на камне. Он увидел её раньше остальных.

— Тавр Беск, — сказал он.

Тавр стоял справа от меня. От имени у него дрогнула обожжённая ладонь.

— Бывший обозник, — продолжил Одвен. — Вы перевозили людей в Дом тишины. В ваших книгах их имена заменялись весом груза, а вы ставили отметку о приёме.

Толпа повернулась к Тавру.

Одвен выбрал правильно. Не ближайшую жертву. Человека с виной, которому легче всего предложить первый удар как очищение.

— Я помню книги, — сказал Тавр.

— Тогда возьмите цепь.