Шёлковая ересь

— Имена не удержат личность, — сказал он.

— Ваш реестр пытался. Получалось хуже.

Я назвала Ирса, Орсу, семь ключей, красильный проход и женщину из девятой камеры, чьего имени не знала. Последнее оказалось важнее остальных. Неизвестного человека нельзя было присвоить правильной записью.

Жар прошёл глубже.

Вошли белые камеры. Женщина из девятой держала тягу и отказывалась впускать меня в голову. Я почувствовала только её отказ и сохранила его отдельно.

Вошёл голодный бунт. Камень в висок младшего брата Одвена. Стража на крыше. Люди у пустого склада.

Вошли восковые слепки, волосы, имена, которые писцы заменили весом.

Потом пришла Земля.

Не моя. Чужие представления о месте, которого они никогда не видели, зацепились за мои воспоминания. Электрический свет стал белой дугой. Музыка вечеринки — церковным колоколом. Телефон в ладони нагрелся так же, как знак.

На экране было лицо матери.

Я вцепилась в него.

Не руками. Перечислением.

Глаза. Волосы. Морщина, которая появлялась раньше улыбки. То, как она держала телефон слишком близко и оставляла в кадре только половину подбородка. Я сбросила тот звонок. Последнее целое решение на Земле.

Белый жар прошёл через лицо.

Я удержала слово «мама».

Удержала факт звонка.

Удержала раздражение, из-за которого не ответила.

Лицо исчезло.

Не потемнело и не расплылось. Просто перестало быть вещью, которую я когда-либо знала. Я помнила, что у матери были глаза, но не их цвет. Помнила волосы, но не могла представить линию у виска. В памяти остался светящийся прямоугольник и женский голос за ним без черт.

Я закричала.

Звук вышел во все шахты сразу.

Сейра ответила тремя ударами рупора о камень — общим знаком остановки, установленным ещё в первой парной.

Группы на площади разорвали связь. Одна за другой. Не потому, что я приказала, и не потому, что крик сам по себе означал предел. Три удара означали предел, записанный раньше.

Схлопнувшийся контур ударил в центр реликвии.

Белые дуги разлетелись наружу. Внутренний мост сорвало с одной опоры; он повернулся и лёг другим концом к проходу, превратившись в наклонную каменную плиту. Одвена подняло и бросило обратно на площадку управления. Медная ось вырвалась из камня. Он ударился спиной, перекатился и потянулся к кольцу.

Нэва взбежала по упавшему мосту и оказалась рядом раньше.

Она не ударила его мечом. Подсунула щит под управляющее кольцо и толкнула. Погнутая рама ушла в трещину между плитами. Тавр поднялся следом до середины наклонной плиты, набросил церковную цепь на остаток оси и закрепил свободный конец за скобу прохода.

— Теперь попробуйте повернуть, — сказал он.

Одвен лежал на боку. Кровь из уха дошла до воротника. Он посмотрел на разрушенный узел, потом на меня.

— Сколько потеряли?

Я попыталась вызвать лицо матери.

Ничего.

— Достаточно.

Нэва поставила сапог между его ладонью и обломком кольца.

— Прелат Одвен Крой, вы задержаны до решения открытого совета.

— По какому праву?

— По старому городскому. За приказ стрелять по покидающим площадь, незаконное удержание жителей и создание угрозы всему Кеменю.

— Старое городское право требует назвать обвинение перед свидетелями.

Нэва посмотрела на разбитые шахты. Сверху доносились сотни голосов.

— Свидетелей достаточно.

Один из стражников подал ей моток верёвки.

Одвен сел. Ему никто не помог и никто не помешал.

— Тогда выведите меня на площадь.

— Сначала руки.

— На площади.

— Сначала лекарь.

— На площади, капитан.

Он говорил слишком громко для человека с кровью в ухе. Снаружи уже скандировали имена исчезнувших. Другие требовали открыть монастырь. Кто-то кричал, что прелата нужно повесить на его же цепи.

Одвен слышал.

И хотел выйти к ним сейчас.

Не как побеждённый правитель.

Как последняя смерть, которой его порядок сможет оправдаться.