Шёлковая ересь

Он повторил мои слова точнее, чем хотелось. Я предложила одно действие и получила одно действие. Всё остальное снова требовало выбора.

— Если останешься, тебя могут запереть, — сказала я.

— Если уйду, её точно оставят.

Женщина напротив не подняла головы. Возможно, не узнавала его. Возможно, слышала каждое слово и не могла захотеть ответить.

Вторая освобождённая узница вышла в коридор, увидела кровь возле чаши и прижалась спиной к стене.

— Я не пойду на совет, — сказала она.

— Сейчас никто не требует свидетельствовать, — ответила Нэва.

— Потребуют наверху.

— Можешь отказаться.

Женщина рассмеялась одним выдохом.

— Здесь тоже говорили, что могу.

Она вернулась в камеру и оставила дверь открытой.

Нэва посмотрела на меня.

— Заставить их выйти можешь?

— Могу попытаться. Не буду.

— Тогда выводим троих.

Это решение не было победой ни для кого. Нэва поставила маленькие городские печати на обе открытые двери, не запирая их, и записала положение узников на обороте копии жалобы.

Мы успели дойти до верхнего коридора, когда навстречу появился Кавен.

Правая кисть была снова перевязана. Возле серебряной скобы на вороте темнел свежий синяк. За ним шли четверо служителей.

Он увидел Орсу, двух свидетелей, Тавра, который держался за живот, и кровь на мече Нэвы.

— Капитан Дорн, — сказал Кавен. — Ваш осмотр закончен.

Нэва показала городскую печать.

— Найдены незаконно удерживаемые горожане и устройство неизвестного назначения.

Кавен развернул лист со старшей церковной печатью.

— Дом тишины действует по чрезвычайному мандату прелата. Город может вывести лиц, названных свидетелями в уже открытом производстве. Остальные остаются до решения совета.

— У меня пять открытых камер.

— У вас три свидетеля. Орса Мель и двое названных ею.

— Остальные тоже люди, — сказала я.

Кавен посмотрел на меня.

— Сейчас — лица церковного производства.

— Удобная служба.

Он узнал собственную фразу из красильни. Лицо не изменилось.

— Вы знали, что мы придём? — спросила я.

— Я знал, что капитан Дорн получила жалобу на водосброс.

— Не ответ.

— Другого здесь не будет.

— Вы подключили меня к этим людям, а теперь оставляете их внутри.

Кавен посмотрел на повязку. Красные линии просвечивали через свежую ткань.

— Я дал вам возможность найти зал.

— Вы дали мне их боль без разрешения.

— Да.

Признание прозвучало слишком тихо для служителей за его спиной и достаточно ясно для меня.

— Тогда долг вырос, — сказала я.

— Запишите в расписку.

— Я не умею писать на вашем языке.

— Поэтому вы всё ещё опаснее наших писцов.

На секунду между нами снова была красильня, одинокая лампа и разговор, в котором вопросы притворялись равными. Потом один из служителей переступил с ноги на ногу, и Кавен поднял мандат выше.

Нэва могла отказаться. Четверо служителей стояли в узком коридоре, двое держали дубинки, один — медное кольцо. За спиной оставались камеры и ослабленная реликвия. Перед нами — три человека, которых ещё можно было вывести законно.

Она поставила вторую городскую печать на дверь лестницы.

— До заседания никто не меняет камеры, не переводит узников и не чинит контур.

— Приму к сведению, — сказал Кавен.

— Не принять. Исполнить.

— Пока печать не отменена старшим решением.

Это было не обещание.

Мы вышли через главные ворота монастыря. Орса шла между двумя свидетелями и считала ступени. У ворот нас ждал стражник, которого Нэва оставила возле дороги. Увидев капитана, он свистнул в сторону пустыря; через несколько минут второй обежал монастырскую стену с копией осмотра в руке.

На площади Орса остановилась, посмотрела на меня, затем на Тавра и Нэву. Лица скользили мимо её памяти.

Зато число лота она повторила без ошибки.

За закрытыми воротами остались открытые камеры, люди и Кавен с мандатом.

Я чувствовала их под кожей слабее, чем раньше.

Не настолько слабо, чтобы назвать это спасением.