Шёлковая ересь

— Почему я думаю, что нужно вернуться за письменным разрешением?

— Потому что отсюда начинается поле, — сказала я.

Тавр прижал обожжённую ладонь к стене.

— Раньше здесь такого не было.

Я положила правую руку Нэве на рукав и сразу спросила:

— Можно передать одно желание?

— Чьё?

— Моё. Дойти до конца лестницы.

— Только его.

— Согласна.

Связь открылась на один вдох. Я не усилила желание, только дала ей почувствовать его отдельным от вязкой покорности вокруг. Нэва выругалась и пошла вниз.

Тавру я предложила то же. Он отказался.

— Я уже ходил сюда по приказу. Сейчас дойду из злости.

Внизу стояла реликвия.

Главный сосуд был похож на огромную металлическую чашу, вмурованную в пол. От неё расходились полосы тусклого серебра — под двери, вдоль стен, к ошейникам людей в двух рядах камер. Над чашей медленно ходил маятник. Четыре коротких удара о малые скобы. Пятый — о длинную пластину.

После пятого удара зал выдыхал.

Узники не лежали. Они сидели на узких скамьях лицом к дверям. У каждого на шее был тонкий железный обруч. Некоторые смотрели на нас. Большинство смотрело в пол.

Желание хлынуло в метку, но круг прошлой ночи удержался внутри меня тремя отдельными точками: тёплый камень, вожжи, моё собственное право выйти.

Я назвала вслух:

— Вода. Свет. Ударить. Спрятаться. Не моё.

Нэва подошла к ближайшей двери.

— Городская стража. Назовите имя и основание содержания.

Мужчина за решёткой поднял голову. Рот открылся. Ничего не прозвучало.

— Он не может? — спросила Нэва.

— Может. Не может захотеть ответить достаточно сильно.

Слева раздались четыре тихих удара. Пауза. Один длинный.

Женщина в третьей камере стучала костяшками по скамье. Волосы были коротко обрезаны, на виске темнел старый ожог. Она не смотрела на нас. Считала маятник.

— Орса? — спросила я.

Удары прекратились.

Женщина подняла лицо. Взгляд прошёл мимо меня, задержался на Тавре, затем вернулся к металлическим полосам на полу.

— Ирс, — сказала я. — Ваш брат жив. Он нашёл ведомость.

Её губы шевельнулись.

— Номер?

Голос был сухим, будто каждое слово хранили отдельно.

— Какой?

— Лота.

Я назвала номер, который Нэва сверила по документам утром.

Орса закрыла глаза и снова застучала. На этот раз не ритм маятника: два удара справа, пауза, три слева. Метка отозвалась только от части камер.

— Она показывает подключённые сейчас двери, — сказала я.

— Уверена? — спросила Нэва.

— Нет. Проверю вопросом.

Я подошла к серебряной полосе, но не коснулась.

— Те, кто хочет, чтобы дверь открылась сейчас, положите ладонь на пол. Если не хотите или не понимаете — ничего не делайте.

Никто не двинулся.

Поле прижало слова к камню.

— Они не могут выбрать, — сказал Тавр.

— Могут. Только выбор слабее страха.

Я села, чтобы моё лицо оказалось ниже их глаз.

— Я не прошу доверять мне. Я предлагаю одно действие. Ладонь на пол означает только открыть вашу дверь. Не идти со мной. Не свидетельствовать. Не касаться других. Только дверь.

Орса первой положила ладонь на серебряную полосу внутри камеры.

Потом мужчина напротив. Женщина у дальней стены. Ещё две руки.

Не все.

Я коснулась своей полосы.

Отклик пришёл не возбуждением, а разделённой уязвимостью. Пять человек разрешили одну вещь. Их слабые желания сошлись, и металл под ладонью стал тёплым.

— Сейчас, — сказала Орса.

Я направила тепло к замкам.

Серебряные полосы дёрнулись. Пять засовов вышли одновременно. Остальные остались закрыты.

Маятник сбился.

Из боковой двери выбежал надзиратель с коротким копьём.

Он не кричал. Поле не позволяло даже ему тратить желание на угрозы. Просто увидел открытые камеры и ударил Тавра в живот древком.

Тавр согнулся. Второй удар крюком зацепил его ворот и потянул к чаше. Серебряная полоса под ногами вспыхнула. Если бы он упал на неё шеей, обруч не понадобился бы.

Я схватилась за желание надзирателя остановить нас.

Оно было сильным, удобным, уже открытым.

— Не двигайся! — приказала я.

Метка обожгла руку. Надзиратель замедлился, но поле реликвии толкнуло его дальше. Крюк потянул Тавра к краю чаши.

Нэва сделала один шаг.

Короткий меч вошёл надзирателю под рёбра.

Он посмотрел на неё с удивлением. Нэва выдернула клинок, перехватила копьё и отбросила тело от Тавра.

Всё заняло меньше времени, чем мой приказ.

— Я могла его остановить, — сказала я.

— Не остановила.

— Он был уже связан.

— С копьём в руках.

Тавр лежал у чаши и пытался вдохнуть.

— Спор потом, — выдавил он.

— Нет, — сказала я Нэве. — Ты даже не попробовала ударить по руке.

Она вытерла меч о белый фартук мёртвого.

— А ты попробовала. Поэтому он успел потянуть Тавра ещё на полшага.

Я ненавидела её за точность больше, чем за кровь.

Маятник снова ударил. Открытые узники застонали разом.

Орса подошла к чаше, не касаясь края.

— Внешний контур, — сказала она. — Снять третью скобу. Не чашу.

Нэва ударила рукоятью меча по указанному креплению. Скоба треснула. Поле ослабло достаточно, чтобы люди в закрытых камерах подняли головы.

— Назовите имена! — приказала Нэва.

На этот раз ответили трое. Остальные молчали.

Она достала свинцовую полоску, прижала к треснувшей скобе и поставила городскую печать. Потом сняла отколовшийся кусок металла, завернула в отрезанную чистую полосу с края фартука надзирателя и спрятала за пазуху. Копия жалобы осталась у неё за поясом.

— Вывожу тех, чьи двери открыты, — сказала она. — Остальные камеры опечатываю до совета.

— Они останутся подключёнными, — сказала я.

— Внешний контур сломан.

— Не весь.

— У меня пять свободных людей, один раненый понятой и труп. Для штурма этого мало.

Орса показала на мужчину и женщину из открытых камер.

— Эти двое помнят приём. Остальные — нет.

— Почему? — спросила я.

Орса посмотрела на моё лицо и не узнала вопроса. Потом перевела взгляд на метку.

— Совет. Нужны цифры и два голоса.

Она выбрала свидетельство раньше свободы остальных. Или понимала цену лучше меня.

Нэва повернулась к двум другим узникам, чьи двери открылись.

— Выходите. Имена запишем наверху.

Молодой мужчина встал на пороге камеры, но дальше не шагнул. На шее у него осталась красная полоса от обруча. Он смотрел в камеру напротив, где пожилая женщина всё ещё сидела за закрытой дверью.

— Она не дала знак, — сказал он.

Голос прозвучал тихо, но поле уже не могло полностью его съесть.

— Я видела, — ответила Нэва.

— Она не поняла.

— Возможно.

— Тогда я остаюсь.

Нэва нахмурилась.

— Твоя дверь открыта.

— Я соглашался открыть дверь.