Шёлковая ересь

— Я знаю этот счёт.

— Откуда? — спросила Сейра.

— Нужно принести книгу.

— Какую?

Он уже шёл к лестнице.

Сейра взяла колокольчик.

— Ты вышел из круга, Тавр.

Он остановился.

— Вышел.

— Тогда иди.

Вернулся он с узкой книгой в промасленном чехле. Я видела её впервые. Уголки были обиты железом, на ремешке осталась выцветшая белая нить.

Тавр положил книгу перед Сейрой, но не открыл.

— Я возил церковные обозы, — сказал он.

— Этого ты не говорил, — ответила я.

— Я много чего не говорил.

— Например, про людей.

В подвале стало слышно, как наверху остывает вода в трубах.

— Сколько? — спросила Сейра.

— Не считал.

— Врёшь, — сказала я.

Тавр посмотрел на книгу.

— Тридцать семь рейсов. Людей было больше. В книге их писали весом: четыре короткие отметки — взрослые, длинная — ребёнок или тот, кого несли. Я принимал запечатанные повозки у долгового двора и сдавал у монастырского водосброса.

— Ты знал, что внутри?

— Первый раз — нет.

— А второй?

— Знал.

Он не стал объяснять приказом, голодом или страхом. Поэтому признание прозвучало хуже оправдания.

— Почему перестал? — спросила я.

— Одна женщина назвала мне своё имя через щель. Я записал его как повреждённый тюк. Потом увидел это имя в списке умерших до даты рейса.

— И ушёл?

— Украл лекарства из следующего обоза, продал у шахт и не вернулся.

— Очень нравственное развитие, — сказала я.

Кавен произнёс те же слова несколько часов назад. Теперь они вернулись другим лезвием.

Тавр кивнул.

— Кожа заживает медленнее.

Он положил обожжённую ладонь на книгу.

Сейра раскрыла её. Строки были мне непонятны, зато отметки по краям совпадали с ритмом под кожей. Четыре коротких, длинная. Дата. Ещё две группы. На некоторых страницах вместо даты стоял знак зашитого рта.

— Здесь водосброс, — сказал Тавр, указывая на пометку. — Повозки заходили не через главные ворота. Тоннель начинается за старой известковой ямой. Решётку открывали изнутри после пяти ударов.

— Книга доказывает перевозки? — спросила я.

— Доказывает, что я возил вес.

— А твои слова?

— Доказывают, что я участвовал.

Сейра перевернула несколько страниц.

— Ритм меняется здесь. Три коротких, два длинных. Что это?

Тавр прочитал строку.

— Перевод нижнего ряда. Перед очищением.

В метке что-то ударило трижды. Потом два раза протяжно.

Я назвала паузу между группами. Сейра отсчитала её по каплям из крана. Тавр нашёл такой же интервал в книге и провёл пальцем до даты.

— Через четыре дня, — сказал он.

— Очищение через три недели, — напомнила я.

— Значит, людей переводят раньше. Чтобы к церемонии сосуд был полон.

Я снова закрыла глаза. Теперь длинные удары складывались не в боль, а в направление. Орса — если это была она — считала не только работу реликвии. Она передавала расписание.

На этот раз я не потянулась к ней. Осталась в круге.

— Через четыре дня нижние камеры опустеют, — сказала я. — Или их переведут туда, откуда Кавен уже не сможет менять номера.

Тавр закрыл книгу.

— Тогда войдём через водосброс раньше.

— «Войдём» — это сколько человек? — спросила Сейра.

— Пока трое.

— Уже слишком много для тайны и слишком мало для штурма.

— Значит, пойдём не штурмовать.

Я посмотрела на мокрую повязку, страницу под миской соли и книгу с тридцатью семью рейсами.

— Пойдём проверять имущество, — сказала я. — С городской печатью и человеком, который любит штрафовать за разбитые кувшины.

Сейра поняла первой.

— Нэва.

Наверху пробил рассветный колокол.

Связь с Домом тишины всё ещё жила под кожей. Но теперь среди чужой боли у неё были расстояние, ритм и дата.