Шёлковая ересь

— А я? — спросил Тавр.

— Сначала сидишь и не мешаешь.

— Сложное действие.

— Поэтому доверила тебе.

Сейра положила правую ладонь на пол пальцами вверх.

— Разрешаешь?

Я услышала внутри десяток ответов. Но вопрос относился к моей правой руке, к женщине передо мной и к одному заранее названному ощущению. Остальные ответы не подходили.

— Разрешаю.

Я коснулась её пальцев.

Связь открылась тонко. Сейра дала мне тепло лежака после утренней топки: сухое, ровное, без возбуждения. Вместе с ним пришло её намерение сидеть здесь, пока я снова не смогу сказать «нет» своим голосом.

За теплом рванулись чужие желания. Я попыталась втянуть их в контур, чтобы Сейра помогла удержать.

Она ударила по колокольчику.

Связь оборвалась.

— Я не разрешала остальное.

— Я не специально.

— Метке всё равно. Ещё раз.

На второй попытке я удержала только тепло. На третьей чужая боль в зубе пробила связь, и Сейра убрала руку раньше, чем я успела извиниться.

— Не проси прощения, — сказала она. — Называй.

— Зуб. Верхний слева. Не мой.

— Откуда знаешь?

— У меня он цел.

— Уже метод.

Тавр сел у третьей лампы.

— Могу дать ожог.

— Нет, — одновременно сказали мы с Сейрой.

— Тогда плечо.

— Тоже нет.

— У меня мало приятных ощущений.

— Найди одно, — велела Сейра.

Тавр подумал.

— Вожжи в ладони, когда лошадь сама знает дорогу.

Это оказалось хорошим ощущением. Обожжённая кожа помнила гладкую кожу ремня, спокойное движение и редкую возможность не решать, куда сворачивать. Тавр разрешил передать только это через правую ладонь. Я приняла.

Круг замкнулся не между тремя телами, а между тремя отдельными решениями. Тепло Сейры лежало слева. Ровное движение Тавра — справа. Я находилась между ними и впервые за ночь занимала только одно место.

— Теперь назови своё, — сказала Сейра.

— Хочу воды.

Она протянула кружку.

Я выпила два глотка. Чужой голод потребовал всё сразу, но я поставила кружку.

— Хочу снять повязку и промыть руку.

— Разрешаешь мне помочь? — спросила Сейра.

— Разрешаю размотать ткань и полить водой. Не касаться линий.

Тавр остался в круге, пока Сейра работала. Вода в тазу стала серой, затем розовой. Под повязкой не оказалось ни гноя, ни песка, только красные ответвления и несколько мест, где кожа лопнула от света.

Страница Кавена сохла под солью. Плащ остался у патруля. Мокрая рубаха лежала у двери. Перечень потерь помогал лучше молитвы.

— Теперь скажи, чего хочешь после воды, — сказала Сейра.

Ответ пришёл сразу.

— Чтобы открыли северную дверь.

Тавр посмотрел на неё. Сейра не пошевелилась.

— Здесь нет северной двери, — сказала она.

Я оглядела подвал. Лестница находилась справа, дверь угольной кладовой — за Тавром. Ни одна не была северной, если только город за ночь не повернулся.

— Тогда хочу увидеть Лена, — сказала я.

Имя прозвучало знакомо. На секунду я была уверена, что должна помнить лицо: тёмные волосы, щель между зубами, рука на моей шее. Потом образ распался. Волосы принадлежали одному человеку, зубы — другому, рука вообще оказалась ремнём.

— Кто такой Лен? — спросил Тавр.

— Не знаю.

— Хорошее начало знакомства.

Меня затрясло сильнее. Я выдернула правую ладонь из круга.

— Выхожу.

Никто не спросил почему.

Сейра отодвинула свою лампу. Тавр убрал руку и посмотрел в пол. Они оставили мне пустое место, как обещали, хотя всё внутри требовало, чтобы меня остановили. Не дать уйти. Приказать остаться. Доказать, что моё присутствие кому-то нужно.

Я отползла к стене и прижала колени к груди.

— Это моё, — сказала я.

— Что именно? — спросила Сейра.

— Желание, чтобы вы меня вернули.

— Уверена?

Вопрос разозлил. Злость была чистой, без камеры и ремня.

— Нет.

— Тогда сиди там.

Я просидела достаточно долго, чтобы лампа возле Тавра дважды моргнула. Чужие желания не уходили. Они предлагали мне десятки способов доказать, что я существую: назвать номер, разбить зубы о стену, соблазнить надзирателя, отказаться от еды, заставить соседей кричать громче меня.

Своего способа среди них не было.

— Спроси меня что-нибудь, чего они не знают, — сказала я.

— Кто «они»? — спросил Тавр.

— Уже смешно. Дальше.

Сейра поправила шпильку в волосах.

— Что ты сказала мне, когда впервые увидела общий зал?

— Ничего. Ты запретила туда ходить, а я всё равно вошла позже.

— Слишком много людей могли это видеть.

Тавр поднял обожжённую ладонь.

— Какой сапог ты нашла первым у повозки?

— Правый. Сломанный каблук. Второй был в руке у мародёра.

— Как звали лошадь?

— Никак. Ты ни разу не назвал.

— Потому что у неё нет имени.

— Потому что ты плохой хозяин.

— Вот теперь она вернулась, — сказал Тавр.

Я не улыбнулась, но чужой Лен отступил дальше. Эти воспоминания были бесполезны для узников и поэтому принадлежали только мне: мокрый сапог, жердь под осью, лошадь без имени, раздражающий мужчина под повозкой.

— Я хочу вернуться в круг, — сказала я.

Сейра не протянула руку.

— Зачем?

— Чтобы научиться слышать их по одному. Не чтобы вы решили за меня, кто я.

— Теперь можно.

Я вернулась на своё место сама.

Мы повторяли круг до тех пор, пока колокольчик не перестал пугать. Каждый из нас хотя бы раз вышел без объяснений. После моего возвращения Сейра отошла подложить дрова, затем Тавр убрал руку, когда заболело плечо. Я оба раза оставалась на своём месте, не пытаясь удержать их или втянуть обратно.

Связь с узниками изменилась. Она не исчезла, но перестала быть толпой в одной комнате. Между голосами появились расстояния.

— Там есть ритм, — сказала я.

Тавр перестал растирать плечо.

— Какой?

— Четыре коротких, один длинный. Потом пауза. Иногда три коротких и два длинных.

— Это не удары, — сказал он.

— Орса считает машину.

— Откуда знаешь, что Орса?

— Не знаю. Но кто-то держится за числа так, будто они единственная часть имени, которую нельзя отнять.

Сейра пододвинула лампу.

— Не превращай догадку в факт. Что видишь?

Я закрыла глаза не одна. Тепло камня и вожжи оставались рядом, каждый в своей границе.

За веками возник нижний зал. Не картинка — набор ощущений. Холодный пол. Металлические полосы, сходящиеся к середине. Камеры вокруг, не кругом, а двумя рядами. Под ними бился главный сосуд. Каждый пятый удар был длиннее, потому что после него открывался другой ряд.

Четыре коротких. Один длинный.

На длинном ударе чужие желания стекали вниз. На коротких реликвия возвращала пустоту.

— Два ряда камер, — сказала я. — Между ними галерея. Внизу сосуд. После длинного удара меняется сторона.

Тавр поднялся слишком быстро и ударился головой о трубу.