Шёлковая ересь

— Это второй вопрос из долга.

— Я умею считать только полезные долги.

— Потому что снаружи я смог бы возмущаться. Внутри могу менять номера камер, задерживать распоряжения и иногда оставлять страницы в чужих рукавах.

Кавен подошёл к соседнему чану. На его дне лежала толстая корка синей краски. Он соскоблил кусок носком сапога.

— Ваш порядок вопросов закончен, — сказал он. — Теперь испытание.

— Нет.

— Вы даже не спросили условия.

— Учусь у лучших.

— Я даю прямое согласие.

Это изменило воздух не магией, а смыслом. Я выпрямилась.

— На что именно?

Он ответил не сразу.

— Коснуться моей руки и вызвать отклик на один удар сердца. Не влиять на речь, память и движения. Не усиливать боль. Прервать по слову «довольно».

— Какое чувство разрешаете?

— Любое, которое найдёте.

— Так не бывает.

Кавен посмотрел на меня почти с интересом.

— Почему одного согласия недостаточно?

— Потому что без границ оно ничего не объясняет. Назовите хотя бы одно «нет».

— Не вызывайте возбуждение.

— Ещё.

— Не касайтесь шеи.

Он произнёс это быстрее. Я посмотрела на серебряную скобу у высокого ворота. Кавен заметил взгляд и застегнул её плотнее.

— Хорошо, — сказала я. — Ладонь или запястье. Один удар сердца. Только то, что уже чувствуете. Остановлюсь по слову или если вы отдёрнете руку. Я тоже могу прекратить.

— Согласен.

Он снял повязку с правой кисти. Порез от гвоздя оказался неглубоким. Вокруг него кожа была отмечена мелкими белыми полосами, похожими не на старые раны, а на следы частых уколов.

Кавен протянул ладонь.

Я не коснулась.

Красные линии под моей повязкой нагрелись раньше. Не больно — предупреждающе. Между его порезом и моей меткой тянулся слабый привкус железа, тот же, что исходил от страницы.

— В вашей крови что-то есть, — сказала я.

— В крови у всех что-то есть.

— Ответ дознавателя.

— Вы отказались от вопросов.

Я отступила, оставив его ладонь висеть между нами.

— Тогда и от испытания.

На этот раз в его лице появилось настоящее раздражение. Небольшое. Ему не нравилось, что подготовленный ход не сработал.

— Вы боитесь? — спросил он.

— Да.

Он снова оказался без удобного ответа. Страх должен был или подчинить меня, или заставить оправдываться. Я не сделала ни того ни другого.

Снаружи прозвучал плеск.

Не шаг. Что-то тяжёлое упало в канаву.

Кавен повернул голову. Я услышала далёкий звон металла, затем второй. Не городской колокол — ручной сигнальный диск.

— Это вы? — спросила я.

— Ещё нет.

Он подошёл к стене, где из кладки торчала ржавая труба. Я принимала её за сток. Кавен снял с пояса короткий металлический стержень и трижды ударил по трубе: два раза быстро, один медленно.

Звук ушёл под землёй к канаве.

— Теперь я, — сказал он.

— Зачем?

— За складом видели, как мы разговаривали. Если после этого исчезнет страница и появится беглая переписчица, проверят меня. Сегодня ночью дознаватель найдёт отмеченную женщину на тайной встрече, попытается задержать, получит ранение и позволит ей уйти по неосторожности.

— Позволит?

— Если вы выполните свою часть.

Издалека донёсся ответный удар по металлу.

Кавен быстро заговорил:

— Патруль войдёт через главные ворота. Я поставлю вас на колени у лампы и возьму за левую руку. Когда скажу «держите её», вы вызываете отклик через мою правую ладонь. Один удар сердца. Только боль от пореза. Я падаю на этот чан. Вы уходите через дальний слив.

Он указал на низкую арку за рядами чанов. Оттуда тянуло водой.

— Вы согласны на усиление боли? — спросила я.

— На один удар сердца.

— И на потерю равновесия как возможное последствие?

— Да.

— А если патруль ударит меня раньше?

— Не ударит.

— Это не условие. Это надежда.

Шаги уже стучали по доскам снаружи.

— Тогда защищайтесь без дара до сигнала.

— Вы знали, что я приду, и всё устроили заранее.

— Я надеялся, что вы достаточно любопытны.

— А если бы не пришла?

— Патруль нашёл бы красильню пустой. Такое часто случается с заброшенными зданиями.

Цепь на главных воротах загремела.

Кавен протянул правую руку ещё раз.

— Согласны?

— На отклик по вашей правой ладони после слов «держите её». На один удар сердца. Только ваша боль. Потом я ухожу.

— Согласен.

— Я тоже.

Он задул лампу.

Темнота рухнула сразу. Кавен схватил меня за плечо, развернул и толкнул к центру прохода. Я успела выставить ногу, но он ударил сзади под колено. Каменные крошки впились в кожу сквозь штаны.

— Руки за спину, — приказал он громко.

Ворота распахнулись. По стенам заметался свет трёх фонарей.

— Господин дознаватель! — крикнул мужчина. — Вы целы?

— Отмеченная пыталась договориться о продаже церковных сведений.

Кавен заломил мне правую руку. Не левую, как обещал. Потом его пальцы нашли край перчатки на левом запястье и рванули вниз. Повязка показалась из-под рукава.

— Не трогайте её кожу, — сказал он патрульным. — Заражение передаётся через желание.

Один из мужчин выругался и отступил. Второй поднял дубинку.

Кавен прижал большой палец к метке через ткань.

Боль ударила до сигнала.

Не сильная — точная. Красные линии раскрылись под его пальцем, будто их разрезали изнутри. Я дёрнулась. Он сильнее выкрутил правую руку.

— На складе вы забрали моё имущество, — сказала я достаточно громко. — Теперь хотите забрать руку?

— Рука проходит как упаковка.

Даже сейчас он оставил мне реплику. Патрульные услышали сопротивление, а не сговор.

— На ноги её, — приказал старший.

— Нет. Сначала закрепите выходы.

Двое разошлись вдоль стены. Третий остался у ворот. Дальний слив был свободен ровно потому, что Кавен велел им искать другие выходы не сразу.

Он опустился рядом со мной. Его правая ладонь легла на мою.

На среднем пальце я почувствовала холодный металлический ободок. Раньше кольца не было.

— Что это? — прошептала я.

Кавен сжал пальцы.

— Держите её.

Я открыла связь.

Один удар сердца.

Я искала свежий порез и нашла его: горячую тонкую боль, злость Кавена на самого себя и спокойную готовность заплатить телом за расчёт. Я усилила боль ровно настолько, чтобы у него подогнулись ноги.

А потом металлический ободок раскрылся.

За ладонью Кавена стояла не одна боль.

Их были десятки.

Чей-то выбитый зуб. Обожжённые ступни. Плечо, которое каждую ночь выворачивали одним и тем же ремнём. Живот, сведённый голодом. Кожа под железным ошейником. И глубже — желания, которым не давали даже слов: обнять сестру, ударить надзирателя, попросить воды, умереть, жить, закричать, услышать собственное имя.

Они хлынули через меня разом.

Сердце ударило второй раз.