Алхимик чёрного рынка

Глава 16: Предательство

Вечер начинался как обычно.

Артём стоял у перегонного куба, помешивая раствор обезболивающего — двадцать доз, стандартная партия, для Нижнего квартала. Виталис мерцал в колбе — золотистый, живой, упрямый. Три капли на литр субстрата. Помешивать по часовой стрелке. Ждать, пока раствор станет янтарным. Рутина. Руки работали сами — Артём думал о другом.

О стабилизаторе. Четвёртый вариант за десять дней. Первые три не прошли даже бумажную проверку: концентрации виталиса, которые теоретически должны были замедлить перерождение клеток, на практике могли ускорить его. Нурия ждала. Ефрем — в её поместье, восстанавливающийся, но с дрожащими руками и тридцатилетним опытом — мог бы помочь, если бы был здесь. Он не был здесь.

О хранилищах Ордена. Схема, перерисованная Тамирой на чистый пергамент, лежала в тайнике за третьим кирпичом слева. Оригинал Артём сжёг на следующее утро после встречи — орденская бумага, маячок или нет, лучше не рисковать. Три хранилища. Зелье силы для ликвидаторов. Зелье разума для шпионов. Его зелья — в руках его врагов.

О Кастусе. Ушёл три часа назад — за медным порошком и дубовой корой. Обычный рейд на рынок, через подставных, как всегда. Кастус ходил за реагентами раз в неделю. Никто не обращал внимания.

Тамира сидела у входа — верхнего, через складской люк, — и проверяла расчёты дозировок для завтрашней раздачи. Грифель скрипел по пергаменту. Хромая нога вытянута, обезболивающее принято час назад, сапог расшнурован.

— Семнадцать доз на Нижний квартал, — сказала она, не поднимая головы. — Три — на портовых. Если Кастус принесёт кору вовремя, завтра сварим ещё десять.

— Угу, — ответил Артём.

Нормальный вечер. Перегонный куб. Формулы. Тамира с грифелем. Кастус — где-то на рынке. Ефрем — у Нурии. Юста — неизвестно где, связь через каналы, которые контролирует она, не они.

Нормальный вечер. Последний.

---

Свет погас первым.

Не свечи — масляная лампа на кронштейне у стены. Её пламя дрогнуло, как от сквозняка, и погасло. Артём посмотрел вверх — второй вход, нижний, через канализационный тоннель, был открыт. Оттуда тянуло сыростью. Но сквозняк не объяснял...

Потом — звук. Сверху. Не шаги — мерный стук кованых подошв по деревянному полу склада. Раз, два, три. Пауза. Раз, два, три, четыре. Ещё.

Артём замер. Тамира подняла голову от пергамента. Их взгляды встретились в полутьме — одна свеча ещё горела, на перегонном кубе, бросая оранжевые тени.

Тамира сказала одно слово:

— Орден.

Не вопрос. Не предположение. Она слышала эти подошвы раньше — в утро облавы на мельницу. Кованые, со стальными набойками. Дозорные.

Артём бросил мешалку. Раствор в кубе плеснул — янтарный, незаконченный, бесполезный.

— Нижний выход, — сказал он. — Канализация.

— Подожди. — Тамира встала, быстро, как умела — хромая нога не мешала, когда адреналин гнал кровь. — Слушай.

Звуки. Не только сверху — снизу тоже. Из канализационного тоннеля. Скрежет металла по камню. Шаги — не кованые, другие: мягкие, кожаные. Быстрые.

Оба входа.

Артём посмотрел на Тамиру. Тамира посмотрела на него. В её глазах — не страх. Арифметика. Она считала: два входа заблокированы, сколько у них секунд, что можно унести, что нужно уничтожить.

— Кастус, — сказала она.

Не вопрос. Констатация. Кастус ушёл три часа назад, и Орден знает оба входа. Верхний — через складской люк. Нижний — через канализационный тоннель. Об обоих знали только четверо: Артём, Тамира, Ефрем и Кастус. Ефрем — у Нурии, в дальнем крыле, с дрожащими руками. Значит — Кастус.

Три секунды на осознание. Кастус. Двадцать восемь лет. Худой, нервный, с быстрыми тёмными глазами. Сирота, самоучка, нанятый за миску каши и долю в деле. Восхищённый ученик, который впитывал методы, строил лабораторию, варил наравне с Артёмом. И всё это время — что? Копил обиду? Ждал момента? Или просто увидел предложение, которое казалось справедливым?

Артём не знал. Узнает позже — или не узнает. Сейчас у него было три секунды. И он потратил их не на то.

---

Тетради лежали на столе. Четыре штуки — пергаментные, исписанные мелким почерком. Формулы. Все формулы. Обезболивающее, зелье силы, зелье разума, эликсир молодости. Черновик стабилизатора мутаций — четвёртый вариант, незаконченный, но с направлением. Побочные эффекты, концентрации, расчёты виталиса. Всё, что Артём знал о виталисе — на этих страницах.

Рефлекс.

Не решение — рефлекс. Учёный тянется к записям, как солдат тянется к оружию, как мать — к ребёнку. Тело двигается раньше мысли. Артём шагнул к столу, схватил тетради — четыре штуки, прижал к груди, —

— и в этот момент дверь верхнего входа разлетелась.

Дознаватели. Серые плащи. Жезлы. Факелы. Не десяток, как на мельнице, — четверо, но в узком пространстве подземной лаборатории четверо — это стена. Первый кинул факел — не в Артёма, в стеллаж с реагентами. Целенаправленно. Уничтожить, не захватить.

Факел ударил в полку с эссенциями. Стеклянные сосуды лопнули — жар, пламя, треск. Дубовая кора, ивовый цвет, медный порошок — всё вспыхнуло. Перегонный куб — медный, тяжёлый — качнулся от удара; колба на нём треснула, раствор выплеснулся на огонь. Виталис в растворе загорелся — золотисто-белым пламенем, ярким, ослепительным, как в ту ночь, когда Артём впервые неверно рассчитал концентрацию на мельнице Ефрема.

Колба взорвалась.

Осколок — стеклянный, раскалённый, в потёке горящего раствора — ударил Тамиру в лицо.

Правая сторона. Глаз. Скула. Артём видел это — видел, как осколок впился, как янтарная жидкость потекла по коже, как Тамира дёрнулась — коротко, жёстко, как от удара кнутом. Она не упала. Прижала ладонь к правой стороне лица. Между пальцев — кровь и что-то другое: водянистое, прозрачное, с запахом виталиса и меди. Глаз.

Артём стоял с тетрадями у груди, и мир вокруг горел, и Тамира зажимала лицо, и дознаватели шли по лестнице, и из канализационного тоннеля раздавались голоса — ещё люди, ещё плащи, —

Три секунды. Он потратил три секунды на тетради. Если бы он шагнул к Тамире, а не к столу. Если бы потянул её к нижнему выходу сразу. Если бы не рефлекс, не учёный, не «мои записи, мои формулы, мой труд». Три секунды. Глаз.

Артём бросил тетради.

Они упали на горящий пол. Пергамент — сухой, тонкий — вспыхнул мгновенно. Формулы, расчёты, четыре месяца работы — в пламя. Артём не смотрел. Шагнул к Тамире, схватил её за плечо — она качнулась, но устояла. Ладонь на лице, кровь между пальцев, но ноги держат. Хромая — и без глаза — но держат.

— Карта, — сказала Тамира. Голос — хриплый, сквозь стиснутые зубы, но не крик. Приказ. — Катакомбы. Быстрее.

Карта. Копия карты Ефрема — тот самый план катакомб, который старик показал ещё в третью неделю, на мельнице. Артём перерисовал её в тетрадь, а из тетради — на отдельный лист, который хранил в тайнике. Тайник — за третьим кирпичом. Там же, где схема хранилищ.

Артём метнулся к стене. Кирпич. Выдернул — за ним: свёрнутый пергамент Тамириной копии схемы хранилищ и лист с картой катакомб. Оба — в руку. В карман. Повернулся.

Дознаватели были на лестнице — два шага до пола лаборатории. Из тоннеля выходили ещё двое. Четверо сверху, двое снизу. Шестеро в узком каменном пространстве, которое горело, трещало и заполнялось едким дымом.