Страница 42 из 55
— Тоннель, — сказала Тамира. — За мной.
Не вперёд — не к тем двоим, что вышли из канализации. Вбок. В лаборатории был третий проход — не вход, не выход. Щель в стене, за стеллажом, которую Артём обнаружил при строительстве и не стал замуровывать: узкий лаз в боковой дренажный канал, слишком тесный для взрослого мужчины в плаще. Артём — сухощавый. Тамира — худая. Дознаватели в серых плащах с жезлами — нет.
Тамира нырнула первой. Одной рукой — вторая прижата к лицу. Хромая нога не помешала — не та ситуация, когда ноги просят разрешения. Артём — следом. Протиснулся боком, оставив на камне клок рубахи и кожу с локтя. За спиной — крики: «Стоять! Именем Ордена!» — и треск огня, и хлопок ещё одной колбы, и звук, от которого у Артёма сжались зубы: грохот перегонного куба — его перегонного куба, медного, тяжёлого, — об пол.
---
Дренажный канал был узким, сырым, тёмным. Воздух пах гнилью, плесенью и чем-то кислым — сток с верхних улиц. Тамира шла впереди — вернее, полза. Одна рука на стене, вторая — на лице. Артём шёл за ней, пригнув голову, касаясь макушкой мокрого потолка.
— Вправо, — сказал он. Карта. Он читал её в полутьме — не глазами, памятью. Ефрем показал эту карту в третью неделю, когда Артём ещё не знал, что такое виталис и облава. «Если Орден когда-нибудь придёт, уходи через катакомбы.» Карта покрыта пометками — проходы, тупики, опасные участки. «Дальше отмеченного я не ходил. Там... странно.»
Вправо — поворот. Потом прямо — тридцать шагов. Потом вниз — каменная лестница, скользкая, ступени стёрты временем. Тамира шагала, не спрашивая — она доверяла его памяти. Или у неё не было сил спрашивать.
— Тамира.
— Не сейчас.
— Глаз.
— Не сейчас.
Она шла. Кровь капала между пальцев — медленно, ритмично, как из неплотно закрытого крана. На камне оставались тёмные точки. След, по которому можно идти. Артём снял рубаху — осталась нижняя, холщовая, — свернул, протянул.
— Прижми. Вместо руки.
Тамира взяла. Не поблагодарила, не кивнула. Прижала к правой стороне лица. Ткань мгновенно потемнела. Шла дальше. Хромая нога, мокрый камень, темнота.
---
Они уходили вглубь, и лаборатория оставалась позади — горящая, разрушенная, мёртвая. Всё, что Артём построил за четыре месяца. Стеллажи, которые собирал Кастус. Перегонный куб — медный, тяжёлый, купленный на золото Нурии, собранный руками Кастуса. Запасы виталиса — мерцающие золотистые капли в запечатанных склянках. Эссенции. Субстраты. Катализаторы. Двадцать доз обезболивающего — незаконченных, в кубе. Всё — в огне.
И тетради. Четыре тетради, которые он бросил на горящий пол. Формулы, которые он восстановит — из головы, по памяти, потому что формулы — это «я знаю». Записи, которые не восстановит — расчёты виталиса, экспериментальные данные, замеры, которые невозможно повторить без лаборатории. Черновик стабилизатора мутаций — тот самый, четвёртый, который мог стать пятым и, может быть, работающим.
Три секунды. Он потянулся за ними — и Тамира потеряла глаз.
В тот день, когда Ефрема увели в кандалах, Артём сделал осознанный выбор. Стоял на дороге, видел старика в кандалах, и решил: операция важнее. Развернулся и пошёл. Выбор — с ценой, с виной, с бессонницей, — но выбор. Он взвесил. Решил. Заплатил.
Здесь — не выбор. Здесь — рефлекс. Тело двинулось к записям раньше, чем мозг успел сказать: нет. Три секунды — не решение, а автоматика. Учёный хватает записи. Нарколог хватает чемодан с препаратами. Человек хватает то, что считает частью себя.
Тамира — не часть записей. Тамира — живой человек с хромой ногой и быстрой головой, который стоял в двух шагах правее, и если бы Артём шагнул вправо, а не влево, — если бы к ней, а не к столу, — он бы оттащил её в тоннель на две секунды раньше, и колба взорвалась бы в пустоту, и осколок влетел бы в стену, а не в лицо.
Импульсивная ошибка хуже осознанного предательства. Потому что с осознанным выбором можно спорить: я взвесил, я решил, я принял. С рефлексом спорить не с кем. Рефлекс — это кто ты есть. И Артём — тот, кто тянется к записям, а не к человеку.
---
Тамира остановилась на площадке — расширение тоннеля, бывший дренажный колодец. Опустилась на камень. Прислонилась к стене. Повязка — бывшая рубаха Артёма — набухла, тёмная. Правая сторона лица — под тканью. Левый глаз — открыт, ясный, холодный. Смотрел на Артёма.
— Хватит.
— Что?
— Хватит думать о том, что ты мог сделать иначе. Я вижу. Левым глазом — вижу. Ты делаешь лицо, как в ту ночь после мельницы. Остановись.
Артём сел рядом. На мокрый камень, в темноту, рядом с женщиной, которая потеряла глаз из-за его трёх секунд. Факел — нет, не факел, факела не было. Темнота.
— Ефрем, — сказал Артём. — Кастус знал, что он у Нурии?
Тамира помолчала.
— Кастус знал, что Ефрем не в лаборатории. Не знал куда делся — я не говорила. Нурию я с ним не обсуждала. Юсту — тем более.
— Уверена?
— Я ни с кем не обсуждаю то, что не обязана обсуждать. Это не доверие — это привычка. Кастус знал лабораторию, оба входа, расписание, запасы. Не больше.
Артём выдохнул. Ефрем — в безопасности. Скорее всего. Нурия — в своём поместье, за закрытыми ставнями, с завешенными зеркалами, со слугами, которые умеют молчать. Юста — где-то в системе Ордена, невидимая. Кастус не мог сдать то, чего не знал. Если Тамира права.
Если.
— Что у нас есть? — спросила Тамира. Голос — ровный, хриплый. Деловой.
Артём проверил. Карманы, пазуха, память.
— Карта катакомб. Копия схемы хранилищ. Голова с формулами. Ничего больше.
— Ни реагентов, ни оборудования, ни виталиса.
— Ни реагентов, ни оборудования, ни виталиса.
Тамира молчала. Левый глаз закрылся — на секунду, не от боли, от усталости. Потом открылся.
— Ефрем рассказывал про лабораторию, — сказала она. — Внизу. Старую. Замурованную.
Артём посмотрел на неё. В темноте — только контур: худая, одноглазая, с повязкой на пол-лица, привалившаяся к мокрой стене. Двадцать пять лет. Портовая воровка, которая час назад проверяла расчёты дозировок, а теперь вела его по канализации, истекая кровью и не жалуясь.
— Ефрем говорил: «Дальше отмеченного я не ходил. Там странно.» — Артём посмотрел на карту — мокрый пергамент, на котором ещё различались линии, пометки, стрелки. Край карты заканчивался пунктиром — граница исследованного. За ней — ничего. Или всё.
— Тогда идём дальше отмеченного, — сказала Тамира.
Она встала. Медленно, с опорой на стену. Левый глаз — ясный. Правая сторона лица — под тканью. Хромая нога — мокрый камень — темнота.
Артём встал за ней. Карта в руке. Формулы в голове. Вина — везде.
Они пошли вглубь. Тоннели сужались. Воздух менялся — сырость уступала чему-то другому: затхлости, древности, запаху камня, который не видел света двести лет. Звуки сверху — стук, крики, шаги дознавателей — глохли. Тишина наползала, как вода, — медленно, неуклонно.
Где-то наверху горела подземная лаборатория. Где-то наверху Кастус получал свою лицензию — или не получал, или уже понимал, что Орден обещал больше, чем дал. Где-то наверху Лаурин читал отчёт о штурме и ставил галочку. Где-то — Ефрем. Где-то — Нурия. Где-то — Юста.
А здесь — двое. Артём и Тамира. Внизу. В темноте. С картой, которая заканчивалась, и дорогой, которая — нет.