Страница 39 из 55
Юста выслушала. Ни одна мышца на лице не дрогнула.
— Тогда у Лаурина есть ещё одна проблема, о которой он не знает, — сказала она.
---
Артём ждал, что дальше будет праведный гнев. Или горечь. Или хотя бы злость. Он ждал, что Юста скажет: «Они лицемеры.» Или: «Орден — ложь.» Или что-нибудь, что позволит ему кивнуть и разделить возмущение.
Юста сказала другое.
— Лаурин верит в то, что делает.
— Верит?
— Я работала с ним двенадцать лет. Шесть из них — в ближнем кругу. Это не цинизм. Не коррупция. Не личная выгода — он живёт в казённой комнате, ест из казённой столовой, его единственная роскошь — масло для лампы, чтобы читать отчёты ночью. Он верит.
Артём подождал.
— «Если запрещённое оружие существует, — процитировала Юста, и голос изменился — стал ровнее, тише, как будто она повторяла слова, которые слышала много раз, — государство должно им владеть. Не бандиты. Не торговцы. Не учёные с амбициями больше их понимания. Государство. Потому что у государства есть ответственность. А у бандита — только аппетит.»
Тишина.
— Серая чума, — сказал Артём.
— Серая чума, — кивнула Юста. — Двести лет назад неконтролируемая алхимия уничтожила треть населения. Лаурин помнит об этом каждый день. Он не выдумывает угрозу — угроза существовала. И он не уверен, что не существует до сих пор.
Артём хотел возразить. Открыл рот — и закрыл. Потому что Лаурин был не пуст. Аргумент имел основание. Серая чума была реальной. Артём сам — своими руками — создал зелье, от которого мутировала герцогиня. Артём сам создал зелье, от которого паранойя свела с ума купца. Артём сам создал зелье, от которого рабы на рудниках убивали друг друга за дозу. Всё, что говорил Лаурин о бесконтрольной алхимии — всё это делал Артём. Лично.
— Вопрос только в том, — продолжила Юста, — даёт ли это право Ордену самому нарушать собственные законы.
— И каков ваш ответ?
Юста посмотрела на него. Первый раз за весь разговор — не как дознавательница на подозреваемого. Как человек на человека.
— Я подписывалась защищать закон. Не «закон, но с оговорками». Не «закон, когда удобно». Закон. Лаурин сам его нарушает. Использует конфискат. Содержит подразделение убийц на нелегальных зельях. Внедряет шпионов с помощью субстанций, за которые вешает людей.
Она говорила без надрыва. Без дрожи в голосе. Констатация.
— Мне не всё равно, что меня использовали. Двенадцать лет. Двенадцать лет я арестовывала алхимиков, конфисковала зелья, писала рапорты — и всё это время зелья шли не в печь, а на стеллажи. Я была — инструмент. Шестерёнка. Не защитница закона, а поставщица для военной программы.
Артём кивнул. Не в знак согласия — в знак понимания. Он знал, как это — обнаружить, что твоя работа делала не то, что ты думал. Он знал это с того дня, когда увидел руки Нурии.
---
— Зачем вы здесь? — спросил он.
— Передать это. — Юста указала на схему. — Расположение хранилищ. Охрана. Расписание смены караулов — ночная смена меняется в четвёртый час, дневная — в десятый. Нижний уровень патрулирует один караульный — всегда один; Лаурин не хочет, чтобы слишком много людей знали о хранилищах. Верхний уровень — стандартный, четыре человека.
— Почему мне?
— Потому что вы единственный, кто может понять, что там лежит. И единственный, кто может это использовать.
— Использовать как?
— Это не моё дело. Я передаю информацию. Решение — ваше.
Артём посмотрел на Тамиру. Она молчала весь разговор. Сидела у стены, руки на коленях, лицо неподвижное. Но она слушала — Артём видел, как двигались её глаза: от Юсты к нему, от него к схеме, от схемы обратно.
Тамира не вмешивалась. Это было её решение — не вмешиваться. Её присутствие здесь значило одно: она ручалась, что Юста пришла не в ловушку. Всё остальное — между Артёмом и дознавательницей.
— Зачем вам это? — повторил Артём. Другое «зачем». Не «зачем пришли» — «зачем рискуете».
Юста выпрямилась. Не из позы — из привычки.
— Вы думаете, у меня идеалы. Или совесть. Или великий план переустройства мира.
— Я ничего не думаю. Я спрашиваю.
— Брезгливость, — сказала Юста. Слово прозвучало чётко, как приговор. — Меня учили, что Орден — щит. Что закон — линия, которую нельзя переступать. Что конфискат уничтожается, что казни справедливы, что всё, что мы делаем, — ради людей, которые без нас умерли бы от очередной чумы. Двенадцать лет я в это верила. А потом я открыла дверь с гербовым замком и увидела стеллажи.
Она замолчала.
— Это не идеализм. Мне не нужна ваша правда. Мне нужна — чистота. Моя собственная. Орден забрал её, когда начал использовать то, что клялся уничтожать. Я не перебежчица. Я — человек, которого обманули, и которому от этого тошно.
---
Доверия между ними не было. Артём это понимал. Юста — тоже. Человек, который двенадцать лет работал на систему, не становится союзником за одну ночь. Может быть, не становится вообще. Может быть, это провокация — тонкая, многоходовая, именно такая, какую мог бы придумать Лаурин. Может быть, схема — ложная. Может быть, караульные расписания — подставные.
Но было кое-что. Не доверие — уважение. Того типа, который возникает между людьми, побывавшими по разные стороны одной стены и обнаружившими, что стена — картонная.
Юста видела изнанку Ордена. Артём видел изнанку нелегальной алхимии. Оба запачкали руки. Оба обнаружили, что система, которой они служили, не та, за которую себя выдаёт. Юста — потому что Орден нарушал свой же закон. Артём — потому что его «помощь» калечила тех, кому он помогал.
Два человека с грязными руками в подвале грязного трактира. Без иллюзий. Без пафоса. Без братания.
— Схему оставьте, — сказал Артём.
Юста кивнула.
— Уходим порознь. Я — через чёрный ход. Вы — через верх, через десять минут. Она, — кивок на Тамиру, — решит.
— Как с вами связаться? — спросил Артём.
— Никак. Я свяжусь сама. Через те же каналы.
Юста встала. Одёрнула куртку — жест, оставшийся от форменного плаща. Посмотрела на Артёма — коротко, без улыбки, без выражения. Посмотрела на Тамиру — тот же взгляд.
— Одна вещь, — сказала она у лестницы. Обернулась. — Лаурин не дурак. Если вы используете эту информацию — он поймёт, что утечка внутренняя. У него не так много людей с доступом к нижнему уровню. Он начнёт проверять.
— Вы это знаете.
— Я на это рассчитываю. — Голос ровный. — Когда он начнёт проверять, ему придётся показать хранилища проверяющим. Если проверяющие — не из его ближнего круга, они зададут вопросы. Те же вопросы, что задала я. Лаурин не боится врагов. Он боится вопросов.
Она ушла. Ступеньки скрипели — раз, два, три, — и стихли.
---
Тамира молчала ещё минуту после ухода Юсты. Потом:
— Ты ей веришь?
— Нет, — сказал Артём. — Но я верю её брезгливости. Это единственная мотивация, которую трудно подделать.
Тамира кивнула. Встала. Поправила ремень на сапоге — привычный жест, компенсация хромоты.
— Схему я перерисую. На всякий случай.
— На какой случай?
— На случай, если бумага орденская, и на ней — маячок. Я видела такое в порту: чернила, которые тускнеют через сутки. Если Юста не врёт — ничего не потеряем. Если врёт — оригинал не приведёт к нам.