Алхимик чёрного рынка

Глава 15: Чистые руки

Тамира пришла за ним на рассвете. Без стука — просто спустилась по лестнице в подземную лабораторию и встала у перегонного куба, ожидая, пока он заметит.

Артём заметил не сразу. Он сидел над записями — черновик стабилизатора мутаций, третий вариант за неделю. Первые два он зачеркнул сам, не проверяя: виталис в таких концентрациях мог замедлить дальнейшее перерождение, но с тем же успехом мог ускорить его. «Что я не знаю?» — вопрос, который он задавал себе теперь перед каждым шагом. После Нурии. После рук, покрытых панцирем.

— Вечером, — сказала Тамира. — Трактир «Медная кружка», в Нижнем квартале. Подвал.

Артём оторвался от записей.

— С кем?

— Увидишь.

— Тамира.

— Увидишь, — повторила она. И добавила, потому что знала: без объяснения он заупрямится. — Это связано с Ефремом. Как он вышел из конвоя. Человек, который помог.

Артём молчал три секунды.

— Дознавательница.

— Бывшая. Или действующая — тут сложно. Она хочет говорить. Я проверила: она одна, без хвоста, без формы. Пришла ко мне через портовых. Это стоило ей три дня и четыре адреса — не ловушка, ловушки проще.

Артём посмотрел на записи. Формулы расплывались перед глазами — он не спал вторые сутки. Стабилизатор не складывался. Виталис делал то, что хотел виталис, а не то, что хотел Артём. «Три недели — не тридцать лет.» Ефремовы слова. Ефрем сейчас в поместье Нурии, в дальнем крыле, среди подушек и молчаливых слуг. Восстанавливается. Или пытается. Руки всё ещё дрожат.

— Хорошо, — сказал Артём. — Вечером.

---

«Медная кружка» стояла на углу Горшечного переулка — там, где Нижний квартал соскальзывал от бедности к нищете. Трактир для грузчиков, возчиков, портовой мелочи. Фасад — облупленная штукатурка, дверь — скошенная, вывеска — кружка без ручки, и ручка без кружки. Внутри — десяток столов, запах прогорклого сала и дешёвого эля.

Тамира шла первой. Кивнула хозяину — худому мужчине с седыми бакенбардами, который не кивнул в ответ, а просто отступил от стойки, открывая проход за ней. Лестница вниз, деревянная, скрипучая — каждая ступенька объявляла о приходе.

Подвал. Низкий потолок, каменные стены, бочки вдоль одной стены, лавки вдоль другой. Свеча. Одна. На перевёрнутом ящике, который служил столом.

И женщина за ящиком.

Артём не видел Юсту ни разу. Знал — из рассказов Тамириной сети, из хриплого шёпота Ефрема в ту ночь, когда старик появился на пороге лаборатории. Подтянутая, короткие тёмные волосы, жёсткий взгляд. Дознавательница. Та, что арестовала сеть. Та, что допрашивала Ефрема. Та, что потом — выпустила его.

Без форменного плаща она выглядела иначе, чем Артём представлял. Тёмная куртка, штаны, сапоги — одежда, в которой невозможно отличить дознавательницу от работницы мануфактуры. Только выправка выдавала: прямая спина, руки на столе, подбородок чуть приподнят. Привычка человека, который привык отдавать приказы в шумных помещениях.

Короткие тёмные волосы. Жёсткий взгляд. Тридцать пять — может, тридцать шесть. Лицо, на котором ничего не было написано.

— Садитесь, — сказала Юста.

Артём сел. Тамира — рядом, у стены. Не напротив Юсты, не между ними. С боку — как наблюдатель. Или как стража.

Три человека. Свеча. Подвал. Никто не здоровался.

— Вы помогли Ефрему, — сказал Артём.

— Помогла.

— Почему?

Юста помолчала. Не как человек, подбирающий слова, — как человек, решающий, сколько правды выдать за один раз.

— Потому что маршрут конвоя проходил через нижние уровни казематов. Я вела Ефрема поверху — стандартный маршрут, через внутренний двор в камеру предварительного содержания. На третьем повороте — караульный, которого не должно было быть. Плановая ротация сдвинулась. Я повела Ефрема в обход — через нижние коридоры. Там я увидела кое-что.

Она остановилась. Не для эффекта. Для точности.

— Двери. Запечатанные, с гербовыми замками. Нет ни на одном плане здания — я проверила, когда вернулась. Ни на архитектурных чертежах, ни в реестре помещений. На следующую ночь я вернулась одна. Замки — стандартные гербовые, у каждого дознавателя есть ключ от первого уровня.

Она потянулась к сумке на полу — медленно, чтобы Артём видел каждое движение, — и достала свёрнутый лист. Развернула на ящике.

Схема. Нарисованная от руки, углём, на оборотной стороне орденского бланка. Коридоры, комнаты, лестницы — нижний уровень казематов. И — дополнение: пунктир, идущий за пределы известных планов. Три помещения, помеченные крестами.

— Хранилища, — сказала Юста. — За каждой дверью — стеллажи. Каталогизированные, рассортированные по типу. Тысячи склянок. Конфискат. Всё, что Орден изъял за последние — не знаю, годы. Может, десятилетия.

Артём смотрел на схему. Линии. Пунктир. Кресты.

— Орден не уничтожает конфискат, — сказал он медленно. Не вопрос — проверка.

— Нет. Орден его использует.

---

Юста рассказывала час. Без пауз, без повторов, без попыток убедить. Факты — один за другим, как доклад начальству. Двенадцать лет в Ордене оставили привычку: информация — последовательно, выводы — отдельно.

Хранилище первое: зелье силы. Не в янтарных склянках — как у Артёма, — а в стандартных орденских пузырьках с печатями. Перемаркированное. Переупакованное. Не для продажи — для оперативного использования. Агенты-ликвидаторы: люди, которых Орден посылал устранять особо опасных нелегальных алхимиков. Не арестовывать — устранять. Юста знала об этом подразделении. Каждый дознаватель знал. Но она не знала, что ликвидаторы работали на зелье силы — конфискованном, нелегальном зелье силы.

Хранилище второе: зелье разума. Те же пузырьки, те же печати. Шпионы. Орден Чистоты внедрял агентов в аристократические дома и торговые гильдии — уши и глаза Лаурина в каждом кабинете, за каждым столом переговоров. Зелье разума давало им то, что давало Артёму: ясность, связи между фактами, предвидение ходов противника. Временное — но достаточное.

Хранилище третье: смешанное. Реагенты. Эссенции. Субстраты. Не готовые зелья — компоненты. Запас на случай, если поставки кончатся.

— Лаурин знает? — спросил Артём.

— Лаурин контролирует.

— Лично?

— Лично.

Артём молчал. Смотрел на схему. Линии, пунктир, кресты. Всё, что он варил — все его ночи над перегонным кубом, все его формулы, все его «я смогу» и «я должен» — заканчивалось здесь. На стеллажах в подвале того самого здания, которое объявило его преступником.

— Зелье силы, — сказал он. — Моя формула?

— Вашу я не знаю. Но на пузырьках — дата конфискации. Основная партия — три месяца назад. Облава на мельницу.

Три месяца. Мельница Ефрема. Всё, что Орден забрал в ту ночь — всё, что Артём считал уничтоженным, — хранилось, каталогизировалось, выдавалось агентам.

Горькая, дикая ирония: Артёмовы зелья — ядро тайной программы Ордена. То, за что Орден казнил, — основа его собственного арсенала. «Запрещённая алхимия» — запрещённая для всех, кроме тех, кто запрещает.

— Зелье разума, — сказал он. — Побочные эффекты. Ваши шпионы знают?

— Не знаю. Но дозы маленькие — судя по объёму пузырьков, разовые. Не курсовое использование.

— Паранойя начинается с третьей дозы. Один из моих клиентов после пятой — публично обвинил гильдейского мастера в государственной измене. Это, собственно, и дало Лаурину повод для облавы.