Страница 37 из 55
— Теперь починь это, — продолжила Нурия. Голос не смягчился — он стал деловым. Она приняла ситуацию за ту секунду, которую молчала, и перешла к действиям. — Или хотя бы останови. Мне не нужны извинения — мне нужен результат. Я герцогиня с руками черепахи и глазами ящерицы. Через месяц слухи дойдут до двора. Если я не смогу показаться на людях — я потеряю торговые пути. Потеряю торговые пути — потеряю всё. Починь.
---
Артём работал над стабилизатором мутаций до конца дня. Нурия предоставила комнату — не ту, парадную, а маленькую, в дальнем крыле, с окном во двор. Стол, стул, перо, чернила. Без лаборатории — пока только формула, которую он доведёт до рабочего состояния позже.
Принцип: замедлить клеточное деление до нормальной скорости. Не убить виталис в тканях — он встроился, как и в мышечной ткани при зелье силы. Но снизить его активность. Ингибитор, не антидот. Сдерживание, не лечение.
Формула складывалась медленнее, чем обычно. Не от сложности — от осторожности. Артём перестал торопиться. Перестал верить в свою интуицию. Каждый шаг — вопрос: «Что я не знаю?» Каждая переменная — сомнение: «Виталис отреагирует так, как я думаю? Или — иначе?»
Три недели — не тридцать лет. Ефрем знал виталис тридцать лет. И Ефрем сказал: «Лучшего не сделаю.» Если Ефрем — с тридцатью годами — признал потолок, то Артём — с тремя месяцами — не имел права на уверенность. Ни в чём. Никогда.
---
Перед уходом он спросил:
— Вы слышали про Ефрема?
— Старый алхимик. Бывший Орден. Бежал. — Нурия кивнула. — Мои люди знают. Город маленький, слухи — быстрые.
— Ему нужно убежище. Он ранен, слаб. Подземная лаборатория — не место для восстановления.
— Привозите. — Нурия подняла руку — ту, в пластинах. — У меня есть комнаты, которые никто не посещает. Есть еда. Есть слуги, которые умеют молчать. — Она помолчала. — И есть причина: если ваш старик знает виталис тридцать лет, может быть, он знает что-нибудь, что поможет и мне.
Прагматик. Даже в катастрофе — прагматик. Нурия не предлагала убежище из сострадания — из расчёта. Ефрем — актив: знания, которые могут замедлить её мутацию. Укрытие — инвестиция, не благотворительность.
Артём уважал это. Как уважал в первый раз — когда она сказала «старость — тоже мутация.» Нурия считала риски. Всегда. Даже когда её руки стали нечеловеческими, а зрачки — вертикальными. Особенно тогда.
---
Артём шёл обратно к подземной лаборатории. Вечер. Фонари на левом берегу мерцали — знакомые, привычные. Дозорные на мосту зевали. Город не знал, что в усадьбе на левом берегу герцогиня смотрит на свои руки и не узнаёт их.
Он думал о том, что увидел. Роговые пластины. Вертикальные зрачки. Когти вместо ногтей. Тело, которое перестало быть человеческим — не от болезни, не от яда, а от эликсира, который должен был дать молодость.
Он думал о себе. О самоуверенности, которая привела к этому. О зелье разума, которое на неделю сделало его богом — и оставило фантомную боль, шёпот: «Ты понимаешь.» Он не понимал. Три недели — не тридцать лет. И вот результат: женщина с руками черепахи и глазами ящерицы, которая попросила молодость и получила мутацию.
«Я ошибся.» Два слова. Самые трудные в его жизни. Труднее, чем формула обезболивающего, труднее, чем зелье силы, труднее, чем зелье разума. Потому что формулы — это «я могу». А «я ошибся» — это «я не мог и не знал, что не могу».
Артём остановился на мосту. Посмотрел вниз — река текла, тёмная, маслянистая, отражая фонари. Где-то в Нижнем квартале Тамира ходила по больным с янтарными пузырьками. Где-то в подземной лаборатории Кастус мыл перегонный куб. Где-то в каземате — нет, Ефрем уже не в каземате. Ефрем — в подземелье. Скоро — в поместье Нурии. С дрожащими руками и сорванными ногтями. Рядом с женщиной, чьи руки стали панцирем.
Два человека, сломанных его работой. Один — потому что варил его зелья. Другая — потому что их пила.
Артём пошёл дальше. Не бежал, не торопился. Шёл — как человек, который наконец-то знает свой размер. Не больше, чем есть. Не умнее, чем может. Не бог — фармхимик, который ошибся и сказал об этом вслух.
Это было больно. И — впервые — честно.