Страница 20 из 55
— Впервые за двадцать лет, — сказал Зоран, — я могу дать сдачи.
Он поднял руку — ту, что тряслась — и показал кулак. Кулак был размером с голову Артёма. Костяшки сбиты, кожа содрана. Кровь надсмотрщика. Или своя. Или и то, и другое.
— Мне было двадцать, когда меня заковали, — продолжил Зоран, не опуская руки. — Я был сильным. Через год — перестал. Через пять — забыл, каково это. Через десять — перестал хотеть. А потом пришло твоё зелье, и я вспомнил. Вспомнил, каково быть человеком, который может ударить того, кто его бьёт.
Он опустил руку. Дрожь вернулась.
— Спасибо, — сказал он. Просто. Без пафоса. Как говорят «спасибо» за хлеб или за воду.
Артём не знал, что ответить. В его мире существовало правило: врач не создаёт зависимость. Фармхимик не создаёт зависимость. Зависимость — побочный эффект, который нужно минимизировать, описать в инструкции мелким шрифтом, упомянуть на консилиуме. Здесь — правила не работали. Его благодарил человек, руки которого тряслись от ломки. И благодарность была искренней — потому что для Зорана зелье было не наркотиком. Оно было первым глотком свободы за двадцать лет. И Артём не мог сказать ему: «Не благодари. Это яд.» Потому что для Зорана яд был кандалы, кнут и двадцать лет без голоса. А зелье — противоядие. Пусть и с побочкой, от которой трясутся руки.
---
Потом Артём увидел остальное.
В дальнем бараке — том, куда надсмотрщики не заходили, потому что там воняло хуже, чем везде, — двое дрались. Не за еду, не за нары. За кружку с остатками зелья.
Один — худой, жилистый, с безумными глазами и ссадинами на скулах — прижимал другого к стене и бил по рёбрам, пока тот не разжал пальцы. Кружка упала, бурая жидкость плеснула на камень. Оба бросились на колени и начали слизывать — молча, сосредоточенно, как звери у водопоя. Третий раб — старше, с седой щетиной — сидел в углу, обхватив колени руками, и раскачивался, глядя в стену. Тоже в ломке, но без сил даже драться.
Артём стоял в дверном проёме и смотрел. Стоял, пока один из дерущихся не поднял голову и не посмотрел на него — пустым, голодным взглядом, который не видел человека, а видел только вопрос: «У тебя есть?»
У Артёма не было. Он не привёз с собой ни одной фляжки. И был благодарен себе за это — потому что, если бы привёз, он не знал, что бы сделал. Дал бы? Не дал? Вопрос, на который он не хотел знать ответ.
Его тошнило — не физически, а как-то глубже, от осознания, что это его работа. Его формула. Его руки. Бычья кровь, масло земли, кровь ящерицы, три капли виталиса. Он сварил это в лаборатории на мельнице, за перегонным кубом с тремя горлышками, помешивая по часовой стрелке. Потом продал Горшу. Горш продал дальше. Дальше — ещё дальше. И вот — конец цепочки: двое рабов слизывают остатки с каменного пола.
В наркологических клиниках его мира это называлось «каскадная дистрибуция»: производитель → оптовик → дилер → потребитель. Каждое звено разбавляет, перепаковывает, перепродаёт. Инструкции теряются на первом же звене. Дозировка — на втором. Контроль качества — никогда не доходит.
Он вернулся к Зорану. Тот стоял на том же месте — у вагонетки. Как будто и не двигался.
— Я могу дать тебе схему дозирования, — сказал Артём. — Постепенное снижение. Контролируемый приём. Через месяц — зависимость ослабнет. Не исчезнет, но станет управляемой.
Зоран посмотрел на него. Без злобы. Без насмешки. С чем-то, что Артём определил бы как терпеливую усталость.
— Ты хочешь, чтобы я следил за дозировкой людей, у которых нет завтра?
— У них есть завтра. Каждый день — завтра.
— Нет. — Зоран покачал головой. — У раба нет завтра. Есть сегодня — руда, кнут, барак. Потом — снова сегодня. То же руда, тот же кнут, тот же барак. Завтра — это слово для людей, которые могут что-то планировать. Мы — не можем. Твоё зелье — единственное, что отличает один день от другого. Они принимают не потому, что хотят быть сильными. Они принимают, потому что сегодня — единственное, что у них есть.
Артём открыл рот. Закрыл. Открыл снова.
— Зависимость убьёт их раньше, чем...
— Чем что? — Зоран перебил. — Чем рудник? Рудник убивает за десять-пятнадцать лет. Кто-то быстрее, кто-то медленнее. Твоё зелье убьёт быстрее? Может быть. Но с твоим зельем они хотя бы могут ударить того, кто их бьёт. Один раз. Перед смертью. — Он помолчал. — Ты пришёл сюда, чтобы забрать у них это?
Нет. Артём пришёл не забирать. Он пришёл увидеть — профессиональное любопытство, сказал он себе, когда садился на телегу. Хочу увидеть эффект долгосрочного применения. Хочу собрать данные. Хочу понять.
Теперь он понял. И понимание было хуже, чем незнание. Потому что незнание оставляло возможность надежды: может, на рудниках всё не так плохо. Может, инструкцию прочитали. Может, дозировку соблюдают. Нет. Не прочитали. Не соблюдают. Не будут. Тамира предупреждала: «Ты когда-нибудь видел наркомана, который следует инструкции?» Он не послушал. Зоран подтвердил: «У них нет завтра.» Два разных человека, два разных мира — и одна правда.
Зоран был прав. Каждое слово — правда. Рабам нечего терять. Зелье давало им единственное, чего у них не было: силу. Силу ударить, силу разогнуться, силу посмотреть надсмотрщику в глаза. Да, ценой зависимости. Да, ценой дрожи, ломки, драк за дозу. Но какова альтернатива? Двадцать лет в кандалах без надежды?
В его мире опиоидный кризис начался с врачей, которые рассуждали так же: «Пациент страдает. Морфин снимает страдание. Зависимость — приемлемая цена.» Одно решение. Одна таблетка. Миллионы зависимых. Сотни тысяч мертвых. Артём знал эту историю наизусть — она была в каждом учебнике, в каждой лекции. Purdue Pharma, OxyContin, «зависимость — менее одного процента». Ложь, которую повторяли, пока не стало поздно.
Та же логика? Те же слова? Та же ошибка — или нет? Потому что для Зорана, в кандалах, в руднике, в мире без клиник и программ — логика действительно была другой. Purdue Pharma продавала таблетки людям, у которых было завтра. Артём продавал зелье людям, у которых завтра не было. Разница — огромная. Или никакая. Он не мог решить, и невозможность решить была хуже любого ответа.
---
Артём ехал обратно на попутной телеге. Мешки с ячменём пахли пылью и дождём. Рудники остались позади — за холмами, за серным запахом, за двумя рабами, слизывающими зелье с пола.
Он молчал всю дорогу. Возница — толстый мужик, перевозивший провиант для рудничного посёлка, — пытался заговорить дважды. Артём не ответил. Не из грубости — из пустоты. Слов не было. Были образы: руки Зорана, трясущиеся и сильные одновременно. Глаза раба в бараке, прикованные к пустой кружке. Надсмотрщик, который боялся подойти.
Его зелье. Его формула. Его решение обойти Тамиру. Его цепочка: мельница → Горш → посредники → рудники. Каждое звено — его выбор. И в конце — двое на полу.
Тервин появился на горизонте к вечеру. Фонари загорались на левом берегу — знакомые, мерцающие, как светляки. Мельница на холме — крошечный силуэт на фоне заката. Дом, в котором стоял перегонный куб с тремя горлышками, и виталис мерцал в склянках, и Ефрем курил трубку, и жизнь была простой.
Простой — до поездки на рудники.
Артём спрыгнул с телеги у городских ворот. Поблагодарил возницу. Пошёл к мельнице.
По дороге остановился у колодца, вымыл руки. Долго, тщательно, три раза намыливая и споласкивая. Бурые пятна не отмылись. Они никогда полностью не отмывались — ни у него, ни у Ефрема.